Персональный сайт

Как нарисовать русский народный костюм. Путин нарисовал детям кошку

sumpterst — Tue, 26 Aug 2014 19:00:34 GMT

$CUT$

«Кошка. Вид сзади»

Советский Союз бородатых годов.
В стране громадьё пятилеток.
А Путин Володя рисует котов
на школьной доске между клеток.

За будущим светлым беги и ликуй,
и строй коммунизм отважно!
Коты у Володи похожи на х...
но это пока что не страшно.

Россия сегодня. Юдоль и тщета.
Страна у черты и на грани.
А Путин Володя всё так же кота
рисует на школьном экране.

За столько-то лет наловчиться бы мог
зверей рисовать как Сафронов — так нет же: опять же какой-то херок
на юных глядит студионов.

Беды в том, казалось бы, нету большой — в России искусников много:
за ухо, да в угол бы с лёгкой душой
такого, простите, Ван-Гога.

Мол, двойка тебе за эскизы, милок,
по русской шкале пятибалльной...
Но кто отберёт у Володи мелок?
Неужто Собчак и Навальный?

Стирается мел. Пролетают года,
от будничных до олимпийских.
Рисует, рисует Володя кота
на зеркале судеб российских.

В стране правит бал громадьё сволоты,
страна в тошноте и разладе...
Мы думаем, это всё те же коты,
а это «Россия. Вид сзади».

Источник: www.slavyanskaya-kultura.ru

Росписи в сочетании с вышивкой. Трёхмерная вышивка. Сочетание вышивки, росписи по ткани и ст

sumpterst — Tue, 26 Aug 2014 17:05:06 GMT

Если вы любите вышивать, то наверняка заинтересуетесь необычной трехмерной вышивкой, сочетающей роспись по ткани, вышивку и стежку отдельных деталей.

Вас немного смущает термин "трехмерная"?
Не сомневайтесь в своих силах, ознакомившись с этой техникой поближе, вы увидите, насколько она проста и в исполнении!

Секреты рисунка нитками вам раскроет Кит Никол в книге "Искусство трехмерной вышивки".
Это уникальное пособие с подробными инструкциями и схемами.
Здесь вы найдете 15 вышитых картин с пейзажами, цветочными композициями и миниатюрами.

Подробно описаны все этапы подготовки и работы.
Вам посоветуют, где найти источник вдохновения для будущих вышитых картин.
Вы научитесь правильно выбирать композицию и цветовые комбинации.
Узнаете, какие эффекты придадут вышивке рельефность.
Ознакомитесь с техникой комбинирования вышивки и росписи по ткани акварелью.

Кроме этого, в книге есть детальное описание выполнения всех необходимых швов и стежков (кстати, довольно простых).

Все инструкции в мельчайших подробностях, начиная с выбора материалов до натягивания готовой картины на рамку.

Источник: home-files.net

Новокрестьянцы. Тайны Есенинских прозрений

sumpterst — Wed, 20 Aug 2014 07:26:16 GMT

Тайны Есенинских прозрений

Среда, 13 Октября 2010 г. 18:55 + в цитатник
Евгений Курдаков
Ключи заброшенного храма

Понятней мне земли глагол,
Но стряхну я муку эту,
Как отразивший в водах дол
Вдруг видит в небе страшную комету.
«Душа грустит о небесах…», 1919 г.

Oсенью 1918 года Сергей Есенин пишет «Ключи Марии».
Этот двадцатипятистраничный трактат, посвященный Ан. Мариенгофу, состоит из трех частей.
Первая часть содержит размышления о национальном орнаменте, общей орнаментальной сущности вещей и восхождении их символов к единому Древу познания.
Во второй части через уточненные значения предметов-символов расширяется понятие всеобщей и единой связи, формулируется авторское понимание Слова и Знака, в том числе и национального алфавита.
В третьей части говорится уже о «существе творчества» с примерами из мировой эпической поэзии и фольклора. Завершается трактат размышлениями об общем проживании в «храме вечности».
Эта удивительная проза, полная прозрений, до сих пор озадачивает исследователей. Легенда о Есенине как о «божьей дудке» и пастушке-самоучке все еще дает о себе знать. Поэт, впрочем, сам когда-то подливал масла в огонь:

Пастухи пустыни –
Что мы знаем?..
Только ведь приходское училище
Я кончил,
Только знал Библию да сказки,
Только знаю, что поет овес при встрече...
«Сельский часослов», 1918 г.

Потому-то, погружаясь в сложную, вихревую структуру «Ключей», поражающую кругозором и разнообразием познаний автора, исследователи сразу поднимали вопрос об адресах заимствований.
Ими прежде всего вспоминался Гоголь, которого и впрямь очень любил Есенин, с его «тремя самородными ключами» из статьи «В чем же наконец существо русской поэзии...». Затем и обязательно – А.Н. Афанасьев с его обширнейшими «Поэтическими воззрениями славян на природу»; В.В. Стасов и Ф.И. Буслаев, чьи фамилии мелькают в «Ключах»; В.И. Даль, Андрей Белый, Вяч. Иванов – и т.д. Конечно, что-то и «обнаруживалось», вплоть до скрытых цитат.
Но Есенин ничего не скрывал. Это были его оппоненты. А трактат затевался для мифоэпического обоснования новой творческой системы, которую он успешно проверил уже на своих «малых поэмах». Эта система и ее образы строились по мифостадиальным законам, обнаруженным Есениным в обширном крестьянском фольклоре и бытовом орнаменте, который специально изучать ему не было нужды – он сам был крестьянином. Важно было сверить свои собственные соображения с наработками ученых «верхней» культуры. Сравнив, он был разочарован: «Звериные крикуны, абсолютно безграмотная критика и третичный период идиотического состояния...»
И впрямь, в науке той поры почти невозможно было отыскать какого-либо уверенного подтверждения самобытности нашей национальной культуры, примет ее автономного и древнего существования. Весьма авторитетный тогда В.В. Стасов вообще отказал русским в самостоятельности: «Наивный склад фантазии...» – о рушниках и орнаментах на них. «Собственно русских одежд вовсе не существует». Кафтан, зипун, армяк, по Стасову, – татарского происхождения; сарафан – персидского; кика (головной убор, кстати, являющийся наиболее сакрализированным, священным у всех народов предметом. – Е.К.) – финского происхождения; рубаха (мифостадиальная сорочица-календарь. – Е.К.) – персидского; полотенца (видимо, убрусы и рушники) сразу – и персидского, и финского... Кстати, византийского влияния, очевидного в письменно-церковной культуре, Стасов так и не заметил.
Буслаев фактически целиком присоединяется к Стасову, добавляя русским еще и германо-скандинавские влияния (см. «Древне-северная жизнь»).
Эта наука ничего Есенину дать не могла. Нужно было обращаться к «первоисточникам», к самой крестьянской культуре, к себе: «Единственным расточительным и неряшливым, но все же хранителем этой тайны (то есть мифостадиала. – Е.К.) была полуразбитая отхожим промыслом и заводами деревня... Этот мир крестьянской жизни... наши глаза застали, увы, вместе с расцветом на одре смерти».
К сожалению, анализировать мифопрозрения Есенина с точки зрения и современной науки столь же безнадежно, как и прежде. Не потому ли «Ключи Марии» так и остались до сих пор непрочитанными?
Современная мифологическая наука усилиями Проппа и Мелетинского зашла в абсолютный тупик, мало того, нам навсегда отказано даже в термине «русская мифология». Такой нет. Есть, правда, «былинный эпос», но это, по мнению ученых, нечто вроде баек про Владимира Красно-Солнышко, искаженных русским тупым мужиком для своего убогого разумения.
История как наука, в принципе, осталась так же на уровне исследований Соловьева и Костомарова. Русские – все так же – откуда-то пришли, от ляхов, с Карпат, еще откуда-то. Никакой теории давно напрашивающейся автохтонности нет. Пришли, мгновенно размножились до 40 миллионов уже к XV веку, распахали территорию, равную Европе, набрались у соседей культуры, одежды (снизу – персидское, сверху – финское, на праздник – тюркское). А жили – все так же – «звериным образом», себя называли как попало, пока не пришли – все так же – варяги и не назвали нас русскими. (Что это обозначает – до сих пор науке неведомо.) Затем – все так же – татарское иго. Русь отатарилась и опустела. (Правда, по некоторым убедительным данным, население ее прибавилось, а монголоидные черты, которые имелись до нашествия, исчезли совершенно (Алексеев). То есть то ли татары были не татары, то ли ига вовсе не было.) Но наша академическая наука на такую мелочь внимания не обращает. Важнее для нее то, что русские немедленно заимствовали у тюрков слово «богатырь», зачем-то отвезли его на Поморье, где тюрков сроду не было, и внедрили в «былинный эпос». Кстати, повсеместно: от Печоры до Онеги. Так вот у нас появились «святорусские богатыри»... И так далее, и тому подобное...
В таком же дремучем состоянии пребывают обзорная этнография, исследования знаковой и календарной культур, где зачем-то наплодили множество несуществующих богов типа Мокоши, Рода и Рожаниц (Б. Рыбаков), а истинный Великий Русский Пантеон (свод старин, «Влесова книга») остался за бортом исследователей. Впрочем, как и загадка русского орнамента, обрядов, одежды, утвари и т.д.
А ведь ущербная мифоисторическая память – это и национальная ущербность. Обеспамятливание страшнее любых политических катаклизмов и социальных издержек. В этой ситуации в общем-то не столь страшны загаженные чужим наречием города, все эти уличные «новорусские» дацзыбао: «Вкус сезона», «Калинка-Штокман», «Макдональдс» над памятником Пушкину. Не так вредна и останкинская шпана со своими голубыми тусовками типа: «Кабаре», «Нашего шанса», «Оба-на». Не так позорна борьба с буквами «р» и «щ» на радио и беспрерывная ложь о нас. Страшна наша собственная наука, обрубившая национальные корни, сузившая исторический кругозор, опустошившая традиции. А традиция – это прежде всего наилучший способ самосохранения нации, это уверенный набор духовных незабываемостей, внутри которого самосознание блаженствует: оно помнит прошлое и предугадывает будущее.
К счастью, национальный дух не дремлет. Большое количество самодеятельных, вернее, «апокрифических», но весьма значительных исследований постепенно заполняют искусственный вакуум науки. Прочтены и опубликованы тексты докириллического слогового письма, которым тысячелетиями пользовались славяне, восстанавливается репутация «Влесовой книги» (книги мифов!), считающейся фальсификатом. Восполнены пробелы в исследовании русского орнамента, одежды, утвари и т.д. Имена авторов этих разработок ничего пока читателю не скажут, однако их усилиями восстановлен и величественный национальный Пантеон, и мифостадиал – то есть определенная последовательность мифологических событий, адекватная порядку и остальных мировых мифосистем от Ригведы (ведической) до Шань-хай-цзы (китайской), что не лишний раз доказывает единоисходность человечества, его общую судьбу, память, единую прародину. Движения национального мифостадиала хорошо продублированы календарными обрядами, где любой годовой круг повторяет собой и общий – мифологический. Каждый же локальный обряд (свадьба, похороны) сам в свою очередь в строгом порядке следует этой неписаной (и писаной – орнаментом) последовательности. А связано все это – Словом, языком, что убедительно подтверждает единоисходность мифа, языка и обряда (вопреки выводам академиков), восходящих в глубины едва ли не изначальные. Такова была великая крестьянская культура, и Есенин все это прекрасно знал: «Вытирая лицо свое о холст с изображением древа, наш народ немо говорит о том, что он не забыл тайну древних отцов».
Здесь хочется посетовать на вынужденную эскизность излагаемого, подчиненную локальной задаче. Но колоссальный объем русского мифоэпического свода, обрядов, фольклора, на символах которого строились прозренческие сентенции С. Есенина, вынуждает ограничиться лишь простым перечислением. Впрочем, несколько подробнее о некоторых моментах будет рассказано ниже, при анализе самих «Ключей Марии».

1. Орнаментальная эпопея

Орнамент – это музыка... Никто так прекрасно не слился с ним, вкладывая в него всю жизнь, все сердце и весь разум, как наша древняя Русь, где почти каждая вещь через каждый свой звук говорит нам знаками о том, что мы, только в пути.
«Ключи Марии», ч. 1.

20. ...И творили сосуды печеные в огнищах, которые суть – гончары доблестной земной Рати.
21. И по тем скотям (знакам) водя, разумеем, какова жизнь отцов наших...
«Влесова книга», дощечка 11, 2-а

Начиная главу о русском орнаменте, С. Есенин > сразу обозначил и конечную цель разговора: орнамент слова. Он поставил чрезвычайно важную задачу – определение взаимоперетекаемости внешне вроде бы различных знаковых систем.
Трудно сказать, откуда все это знал двадцатитрехлетний, почти еще деревенский юноша. Можно и впрямь развести руками: прозрение гения. Однако все, наверное, проще. Именно в деревенском быту каждая вещь, каждое большое и малое дело были буквально оплетены бесконечным словесным сопровождением – поговорками, прибаутками, приметами, пословицами, заклинаниями, пришептыванием и т.д. Все несло Слово, все называлось и обозначалось, а, например, < вышивание > рушников – действо, особо ритуализированное, богато оснащалось еще и терминологически; каждый стежок, каждый узор имел имя. Это и естественно: не назовешь – не прочтешь, рушник-то читался.
«Самою первою и самою главною отраслью нашего искусства с тех пор, как мы начинаем себя помнить, был и есть орнамент. Но, просматривая и строго вглядываясь во все исследования специалистов из этой области, мы не встречаем почти ни единого указания на то, что он существовал раньше, гораздо раньше приплытия к нашему берегу миссионеров из Греции».
Так сетовал < Есенин на недоверие ученых (конечно, имелись в виду Стасов и Буслаев) к русской самобытности. Но сам поэт совершенно прав. Русский орнамент начинался с глубочайшей древности. Есть прямые соответствия между мысовидными календарными насечками на «шумовом» браслете из бивня мамонта (Мезин, верхний палеолит) и некоторыми видами орнамента на русской женской одежде.

Это простой и чрезвычайно надежный способ подсчета срока беременности. Пятница, то есть дни с «пятном» фиксируются особым значком, обозначающим способность к оплодотворению. Если зачатие состоялось (кстати, календарь отмечает и лучшие дни для зачатия – рожаницы, знак X), то идет серия знаков уже без пятна (ромб). Это – Параскева (то есть поросая, опорощенная, оплодотворенная). Главной была десятая Пятница: 268 дней – срок беременности. С пятницами связано огромное число поверий и поговорок, истинное значение которых уже почти потеряно. «Семь пятниц на неделе» вначале обозначало просто затянувшуюся менопаузу. Потому-то в пятницу никакого дела не начиналось (бесплодный день): «мужики не пашут, бабы не прядут». Пятница – это еще распутица (грязь), это раздорожье, перекресток, встреча-проводы.
Здесь необходимо сказать, что пятничное календарное исчисление, восходящее к пребыванию человечества в бессолнечном приледниковом пространстве (чреве Кисько, Коши, правом пространстве Дюка и т.д.), позже стало определяться как лунное. Это, в принципе, верно: женские регулы ритмически абсолютно совпадали с лунным ритмом, хотя менс-календарь безусловно и намного древнее, уже хотя бы потому, что «программировался» на семидесятиричной системе, не дублируясь в то же время двенадцатиричной – солнечной. Это отдельный большой и сложный разговор. Важно, что Есенин прекрасно знал это: «...Только фактом восхода на крест Христос окончательно просунулся в пространство от Луны до Солнца, только через Голгофу он мог оставить следы на ладонях Елеона (Луны), уходя вознесением к отцу (то есть солнечному пространству)...»
Гениальное и совершенно верное замечание, одновременно охватывающее две традиции: древнерусскую и наложившуюся на нее – христианскую. Замена менс-ситуации (у Есенина – лунной) на солярную зафиксирована в национальном календаре и в мифологии в той же последовательности, как и евангельский мифостадиал.
Кстати, древнейшая счетная традиция Параскевы-Пятницы свободно перетекала впоследствии в православие (как многое и многое другое). Новгородская церковь Параскевы-Пятницы, построенная купцами в 1207 году, – это типично «счетный» храм, отдекорированный «пучковыми» лопатками, кстати, – по 14 штук в пучке (недельный счет)...
Продемонстрированный выше (рис. 2) орнамент, кстати, самый простой. Он был неудобен для общегодового счета из-за своей длины, все же – 28 значков для обозначения всего досолнечного года. Поэтому его давно и очень умело сократили еще в неолите. Счетные глиняные куклы-макоши находят в большом количестве при археологических раскопках, например, Трипольской культуры, считающейся предславянской.

Простейшие эти орнаменты хорошо демонстрируют и происхождение древнерусского слогового (докириллического) письма. Нужно только учитывать, что «озвучивание» узоров шло не от вышитых или вытканных знаков, а от плетеных и тисненых на керамике, более древних по происхождению. То есть не от «мысей», которым набирались орнаменты «мысьего – мысленного Древа», а от виловидных значков «вить – свивать – повивать – оживлять!»
Естественно, что знак звучал как «ви», знак – «ве». Система двух вилочек обозначала «виве», то есть «жизнь» в значении чревном, внутреннем, а в обратном порядке давало то же значение, но уже как «жизнь вообще», что звучало как «жь» или «же», «ге».
Две вилы подряд << или >> обозначали просто «два» и звучали «ди», то есть двойня, диво, черт, женский артикль. Перевернутая вила звучала, естественно, «ле» – лить, а вила-клин дала слог «бо», который с придыханием звучал – «бо». Это позже пригодилось при обозначении явленного Новосолнца... Вила, прислоненная к плоскости, давала знак присоединения – «ко», зачеркнутая черта – отрицала – «не», и так далее...
Системы докириллического слогового письма сейчас довольно хорошо изучены (в «апокрифических разработках»), прочитаны сотни текстов, разбросанных по разным источникам, чаще – археологическим, есть и берестяные грамоты, написанные слоговым письмом (гр. № 27 из Старой Руссы, раскоп 1989 г.), которые содержат сведения о цене на соль.
Любопытно, что исследователи (А. Иванченко, Г. Гриневич, В. Чудинов) расшифровали это письмо не по орнаментам, а другими способами. Тем более интересно, что результаты совпали...
«Наши бахари орнамента без всяких скрещиваний с санскритством поняли его, развязав себя через пуп, как Гуатама...» Так замечательно комментирует Есенин именно «повивающую» сущность русского бытового узорочья, его изначальную настроенность на самое главное: зачатие и продолжение Жизни.

Для подробного изложения всех особенностей русского орнамента – они чрезвычайно интересны, но и достаточно сложны – требуется отдельный разговор. Ограничимся лишь демонстрацией некоторых основных знаков – орнаментальных узлов и символов, которые читаются.

2. Мысленное древо

Гонители св. духа-мистицизма забыли, что в народе уже есть тайна о семи небесах, они осмеяли трех китов, на которых держится, по народному представлению, земля, а того не поняли, что этим сказано, что земля плывет, что ночь – это время, когда киты спускаются за пищей в глубину морскую, что день есть время продолжения пути по морю.
«Ключи Марии».

11. ...братины наши по ребрам намечены. А от гончарных горшков ведано про солнцем свитую.
12. ...Жизнь нашу и Правду о Конце нашем.
«Влесова книга», дощечка 1 (реверс)

Конечно, такая выдающаяся орнаментально-смысловая культура должна была служить тоже чему-то чрезвычайно важному, она должна была нести по поколениям символ какого-то обязательного знания, которое невозможно было рассыпать на декоративные и флуктуирующие моменты. Потому и изначально эти знаки собирались в единое Древо (трево–чрево–крево) – с кровным, чревным, глубинным призывом оставаться в его гармонии.
«Древо – жизнь», – писал Есенин, и это было на самом деле так, потому что Древо несло в себе Мифостадиальную Память Вида. Эта память была эсхатологической, то есть предупреждающей об обязательном Апокалипсисе, о том, что мы живем воистину на трех китах, на земле, подверженной регулярным катастрофам...
Символами этого Древа была пронизана вся крестьянская, а значит, национальная культура Руси. Древо (Мифостадиал) было обозначено прежде всего на священных полотнах-полотенцах с пугающими эсхатологическими именами: руш-ник, уб-рус, руко-терт. Все «они были строго-последовательно орнаментированы, и узоры, читаясь снизу, от великого знака Омелфы (Матерь-Сва), через полосы перемежающихся двух светосолнечных благовещений, подымались к самому яркому Новосолнечному Полю, а потом – обрывались. Дальше шло долгое белое пустое полотно: Рух...
«Древо на полотенце – значение нам уже известное, оно ни на чем не вышивается, кроме полотенца, и опять-таки мы должны указать, что в этом скрыт весьма и весьма глубокий смысл».
Да, Есенин абсолютно прав. Древо на рушниках исполнялось только в одной, присущей именно рушникам, традиции. Но оно дублировалось, и всякий раз по-разному, всеми предметами быта, утварью, самой избой (айс-оба – ледяная вода, но не «истопка»!), двором, а главное – обрядами.
Свадьба развивалась, например, строго по Мифостадиалу, где события происходили на пространстве Невесты (ранние варианты). Вначале – Дом-очаг отца-матери (раннее пребывание в системе Даждь-солнца), затем одиночество девичества, обряд запирания Невесты дома и даже в Чулане (Тулан, Атлан – память о бессолнечном пространстве Дюка, Кисько, Чурилы, Упелюн-Апол-лона). Потом – засыл пустосватов (Первое солнечное предупреждение-благовещение), затем – плач, девичник, опять чулан, – и вновь посыл, но уже сватов (Второе, «гаврииловское» благовещение), вновь – чулан, плач, расплетание косы. И наконец – Свадьба с Солнцем-Князем, свадебный поезд с яркими проявлениями агрессии поезжан (система дурака-трикстера)... Но поездом начинается и похоронный обряд... Вот здесь и смыкаются оба обряда, свадебный и похоронный, как сливаются через пустое поле начальный и конечный орнаменты на рушниках...
«Таким образом разобрав весь, казалось бы, внешне непривлекательный обиход, мы наталкиваемся на весьма сложную и весьма глубокую орнаментальную эпопею с чудесным переплетением духа и знаков».
Так завершил С. Есенин в «Ключах Марии» предварительные размышления о существе орнамента и Древа Памяти, намного предвосхитив все будущие исследования. И странно, что этнографы, собирая по крохам сведения у древних старух, почти все уже забывших, никогда не использовали замечательные, прозренческие «Ключи Марии», написанные одним из самых талантливых людей России.
Вот так, свободно и легко обозрев национальное пространство Знака и Символа, Есенин подошел, собственно, к своему главному: не здесь ли кроется искомый Способ, которым только и можно выразить мифоэпические восчувствования своего великого и трагического времени?
И Есенин, естественно, обращается к «Слову о полку Игореве» – единственному произведению русской литературы, которое опиралось именно на Мысленное Древо: «...наш Боян рассказывает, так же как и Гомер, целую эпопею о своем отношении к творческому слову. Мы видим, что у него внутри есть целая наука как в отношении к себе, так и в отношении к миру. Сам он может взлететь соколом под облаки, в море сплеснуть щукою, в поле проскакать оленем, но мир для него есть вечное неколебимое древо, на ветвях которого растут плоды дум и образов».
Да, это так. В «Слове», как нигде, хорошо просматривается именно «замышление» Бояна, эти связки застывших мифо-орнаментальных модулей Древа, на фоне которых и развивается трагическая история «полка Игорева», что адекватно понятию «народа Егорьева» (полк–фолк–народ), то есть людей, погибших в пекле Новосолнца.
«Слово» можно читать по рушнику или по кругу «скатей» – знаков на плечиках и венцах гадательных горшков, например, черняховской культуры (раннерусской), по «причендам» – металлическим подвескам волхвов: везде сюжет абсолютно мифостадиален. И переводить великое «Слово» нужно только охранным способом, тщательно выделяя и сохраняя от внедрений именно модули Древа. (Чем, собственно, и занимаются ныне в безвестном подполье «труженики» национальной апокрифической культуры.)
Здесь опять возникает вопрос: как все это очевидное не стало вероятным, как могли вплоть до конца XX столетия не увидеть основ собственной великой культуры, спокойно все это время дремавшей рядом – в селах и весях бескрайней Руси?
Как могли не разглядеть собственной огромной мифологии в старинах (стар-ень – звезда-пространство), носители которой – русские сказители, может быть, последние в мире живые «риши», жили буквально до последнего времени тут же, на берегах Мезени и Печоры?
Как могли ученые-фольклористы кощунственно провоцировать последних в мире мифоносителей на «создание» «былин» про вождей, про колхозы и даже про папанинцев (см. А.М. Астахова «Русский былинный эпос», где автор не без гордости хвастает этим...).
Как могли, наконец, выхолостить и выпотрошить великое «Слово» до той кондиции, в которой оно ныне пребывает усилиями и «переводами» академика Лихачева? Почему академик постоянно сопровождает свои издания «Слова» еще и «поэтическими» переводами И. Шкляревского, совершенно безграмотными и безобразно косноязычными?..
Есенину повезло. «Слово» он читал по замечательному изложению В. Пузицкого, специально выпущенному в 1910–1911 гг. для школ, гимназий и училищ. Потому он без труда разглядел главное: «...мысль, как древо, а сам он, «Бояне вещий Велесов внуче», соловьем скачет по ветвям этого древа мысли, ибо то и другое рождается в одних яслях явления музыки и творческой картины по законам природы».
Вот откуда у Есенина эти космические образы в его «малых» поэмах, их своеобразный метафорический накат снизу – вверх, почти до пределов читательского восприятия. Но, как бы уточнив для себя в «Ключах Марии» последовательность используемого мифостадиала, Есенин в остальных микропоэмах цикла: «Пантократор» (1919 г.), «Кобыльи корабли» (1919 г.), «Сорокоуст» (1920 г.) строго следует его угасающей воле приближения к апокалипсису:

Кто? Русь моя, кто ты? Кто?
Чей черпак в снегов твоих накипь?
На дорогах голодным ртом
Сосут край земли собаки.
«Кобыльи корабли», 1919 г.
И еще страшнее:

Черт бы взял тебя, скверный гость!
Наша песня с тобой не сживется.
«Сорокоуст», 1920 г.

Это уже прелюдия к «Черному человеку» – личного апокалипсиса...

Что же завещал нам наш золотой провидческий гений?
«Люди должны научиться читать забытые знаки».
И еще он завещал нам быть предельно осторожными с обнаруженными им в национальном словоритуале так называемыми «надметафорами». Ведь не случайно так никто толком и не понял ни его «малых» поэм, ни «Ключей Марии».
Они и впрямь непереводимы, эти великие модули Древа. Никто уже не умеет сдвигать семантику обиходных слов – туда, в мифостадиальное пространство, где под моросящей бусой русью в щелях Матери-Ледника (Омелфы, Матерь-Сва) пасутся мохнатые костобоки, а из-под небесной тверди, как из-под собольих бровей, мрачно выглядывает Око Отца (Оче-Оре, Чурило, Апелюн), освещая тусклым светом скудные жилища наших праотцов, которые уже тогда (!) нацарапывали для нас на осколках костей предупреждающий знак Ко-ли-бо (стрела и меч), – завещая нам великую и трагическую тайну, которую они знали, а мы – забыли. Забыли, доверив наши знания патрициям «верхней» культуры, которые так и не разглядели красоты и величия «нижней»...
Великий грех раздвоения нашей культуры на «верхнюю» и «нижнюю» трудно чем-либо искупить. Фантом взаимного непонимания может острее всего проявился в отношении одного русского классика-патриция – к другому классику, из народа.
Вот что писал И. Бунин о Есенине в «Окаянных днях»: «Я обещаю вам “Инонию!” – Но ничего ты, братец, обещать не можешь, ибо у тебя за душой гроша ломаного нет, и поди-ка ты лучше проспись и не дыши на меня своей миссианской самогонкой! А главное, все-то ты врешь, холоп, в угоду своему новому барину!»
Это было опубликовано в газете «Возрождение» 12 октября 1925 г. Есенину осталось жить 66 дней. Все свои книги он уже написал. Бунин проживет еще 28 лет, напишет 10 книг, все лучшее. Встретятся они только в Русской Хрестоматии как равные гении земли Русской...
А «обещанную» «Инонию» Есенин не выдумал. Он разглядел ее, как обязательное завершение Древа-Мифостадиала в родной культуре, пронизанной только этим. В отличие от «верхних» зрителей-наблюдателей народ мыслит мифологически. И история ему не нужна.
«...русская история вообще еще почти не начиналась. Жили «день за днем – сутки прочь»...» В.В. Розанов, «Уединенное».
Да, Василий Васильевич здесь нутром ощутил субстратное состояние народа с мифологическим мироощущением. Русские – народ-природа. Они изначально проживали на Прародине человечества, которую сами звали по-родному просто – «Грязи черные». Да и Боги этой земли были Бого-терями (терь-черь – земля)... А зачем природе история? Ей нужны только мифы, память тысячелетий, остальное – суета. Загадочная русская душа? Женственность, жертвенность? Расплывчатость даже физического облика? – Да ведь это же как раз черты природы. Природы!.. Но ведь и удаль молодецкая, девичья краса! – да, это тоже природа... Мыть-сыра-земля, Море-Окиян... Окиян (от око-ени, то есть глаз пространства, то же, что – икона)... Притиснутые к Леднику, люди вековали в щелях (оттого и – щело-зеки), а позже – на островах суши среди тающего льда, на оки-геях (Огигея та же, где у Калипсо проживал Одиссей, когда еще был просто Водосеем, Улиссом, Влесом)... Сейчас здесь святорусская река Ока, окаймленная мещерами, бывшими озерами Валдайского ледника, того же Алатыря...
Где ты был, Одиссей?
А был он возле села Константинова, родины Есенина.

Мифологическая тайна поэта

Не ты ль так плачешь в небе,
Отчалившая Русь?
С.Есенин. «Иорданская голубица»,
1918 г., с. Константиново

Oбращаясь к имени великого национального русского поэта, мы с горечью и растерянностью можем сказать, что Сергей Александрович Есенин нами далеко еще не разгадан, впрочем, как и вся трагическая плеяда «новокрестьянских» поэтов – этот святой ореол праведников и мучеников, обрамлявших собою и есенинскую судьбу.
«Новокрестьянцы», возникнув как бы ниоткуда – из самой глубины народной, как калики – вестники грядущего Апокалипсиса, – явились вдруг и погибли один за другим, подсеченные под корень чужой, вненациональной, жестокой волей. А.Ганин, С.Клычков, Н.Клюев, П.Орешин, П.Васильев – все они были беспощадно уничтожены. В череде этого черного мартиролога просвета нет, и гибель Есенина видится однозначно: его, безусловно, изжили, и вопрос остается – как и кто? Вопрос не праздный, хотя и не для нашего уже суда...
Но как, откуда, почему он возник, этот внезапный, как взрыв, выплеск иной, никем не ожидаемой культуры, который «патрицианская» поэзия «серебряного» века восприняла, в общем-то, как ярмарочный балаган: только самые проницательные из «патрициев» почувствовали, что имеют дело с чем-то большим, гораздо более серьезным даже, нежели они сами (см. переписку Блока с Клюевым).
Характерна и внешняя «встреча» представителей двух культур: «Толстые дамы лорнировали его (Есенина) в умилении, и стоило ему только произнести с ударением на «о» «корова» или «сенокос», чтобы все пришли в шумный восторг: «Повторите, как вы сказали: ко-ро-ва? Нет, это замечательно!..» – А Сергей, улыбчиво и терпеливо мигая глазами, спрашивал иногда без всякой обиды: «Чего они не поняли?..» В обращении с теми, кого он тогда еще не думал и не хотел называть «чужим и хохочущим сбродом», была в Сергее какая-то укладливая вежливость, патриархальная крестьянская благовоспитанность» (Чернявский В. «Первые шаги»).
Этот феномен выхода «низовой» культуры в сферы «верхней», едва ли не единственный в мировой литературе (Никитин и Кольцов в этой ситуации – лишь предвестники), никогда не будет разгадан без подробного анализа самой крестьянской культуры, ее обрядно-календарного оснащения, без понимания, что и само крестьянское православие – это сложнейший комплекс наложения христианства на то, что неверно назвали язычеством; без понимания, что и наша современная фольклористика, этнография и история, порожденные опять-таки «патрицианскими» хождениями в народ, – зашли в тупик.
Утилизированные обломки национальной культуры, ставшие ныне докторскими диссертациями, где все перепутано, где полностью разобщены миф, обряд и язык, где миф производится из обряда, а иногда наоборот, где и сказка трактуется как вульгаризированный миф, где громадный мифологический свод (двадцать томов по пятьдесят листов) русских старин, нелепо определенный как средневековый эпос, еще наполовину и не издан, где загадка зеркально совпадающих обрядов похорон и свадьбы так и остается на уровне национальной прихоти, где древнейшие обряды Коляды, Проводов Стрелы, Семика и т.д. считаются заимствованными у латинян, где понятия «изба», «двор», «поле» и пр. все так же семантизируются на уровне прошлого века, где удивительный русский орнамент, глубоко сакральный по сути, считается заимствованным у финноугров, где так и не прочитана семантика покроя мужской сорочицы, женского сарафана с отстегивающимися рукавами, «смертной одежи», рушника, рукотерта, убруса, скатерти и т.д., где изумительный банный обряд и обряд масляничного кулачного боя и не считаются обрядами, где только что появившиеся областные словари Новгородчины и Пскова, перенасыщенные древнейшими индоевропейскими основами, так и остаются словарями «диалектными», где докириллическое слоговое письмо (сотни текстов), уже прочитанное и опубликованное, категорически не принимается к сведению, где изумительная «Влесова книга» (книга мифов!) совершенно однозначно считается фальсификатом и т.д. и т.п., – в этой ситуации обращение к «официальной» науке становится бессмысленным.
А ссылки на современные «самодеятельные» или точнее «апокрифические» исследования, ввиду их «ненормализованного» состояния, остаются привычно неубедительными.
Однако без знания национальной культуры нам никогда не понять трагической вспышки апокалиптических видений «новокрестьянцев», в том числе Есенина, – вспышки, может быть, последней на русском поэтическом небосклоне. Ведь это была не прихоть «представителей» определенной среды, не социологизированная идея сопротивления старого – новому, это было глубинное эсхатологическое восчувствование катастрофы Родного в пределах именно необозначенного национального мифостадиала, который для нас и сейчас остается за семью печатями заботами официальной науки.
А Есенин в «Ключах Марии» еще в 1918 году упрекал: «Если б хоть кто-нибудь у нас понял в России это таинство, которое совершает наш бессловесный мужик, тот с глубокой болью почувствовал бы мерзкую клевету на эту мужицкую правду всех наших кустарей и их приспешников. Он бы выгнал их, как торгующих, из храма, как хулителей на св. духа».
При жизни «новокрестьянцев» их творческий метод определялся то как «мистическая сущность крестьянства» (М.Горький), то как «сказочность» (Б.Пастернак), то как «толстовская идеализация» (Д.Мережковский), то как «ржаное апостольство» (В.Князев), то просто как «идеализация прошлого» (О.Бескин), то даже как «вид классовой борьбы» (Е.Усиевич).
Сегодняшнее литературоведение, кое-как наладив взаимоотношения с «новокрестьянцами» и Есениным (А.Михайлов, В.Базанов, А.Марченко, Н.Солнцева, Н.Неженец и др.), в принципе, все так же далеко от понимания внутренней сущности этого явления по причинам, уже перечисленным. Хотя: «А может быть, (это) обломок древней экологической культуры... воспоминание об утраченном знании, к которому Есенин, благодаря своему феноменальному инстинкту, каким-то чудом оказался причастным?» (Марченко А. «Поэтический мир Есенина». М., 1972 – об одном из отрывков поэмы «Преображение».)
Этот полувопрос, на который нынче нет ответа, как раз характеризует печальное состояние изученности (вернее, неизученности) национального мифосубстрата.
А он обширен, сложен, многотрадиционен. Только выявленных мифологических систем, довольно далеко отстоящих друг от друга, – не менее трех. Одна из них, северорусская, – совершенно автономна, и лишь в самых архаических моментах (система Дюка-Чурилы) смыкается с ранневедической (система Дакши-Бхараты). Другая, центральнорусская, неожиданно близка с древнеегипетской и раннебиблейской.
Апокрифические исследования (к сожалению, имена авторов ничего читателю пока не дадут) выстраивают огромный национальный Пантеон, связный и стройный, событийные движения которого происходят в строгом порядке, в последовательности, адекватной всем остальным мировым мифостадиалам. Все это продублировано календарными обрядами, где любой годовой круг повторяет собою и общий – мифологический. Каждый же локальный обряд (свадьба, похороны) сам, в свою очередь, в строгом порядке следует этой неписаной последовательности, равно как и трудовые обряды (земледельческий, ткаческий). Труд, кстати, – это обряд. Все это пронизано сложнейшей знаковой системой, начиная от архитектуры избы, композиции двора, кончая традиционными предметами быта: прялками, вальками, конской упряжью, ткацким станом, колыбелью, санями и пр., включая орнаменты и покрой одежды, головных уборов и т.д. А сцементировано все это – языком, Словом. Откуда совершенно очевиден вывод, что язык, миф, обряд и знаковая система – единоисходны и равнопроистекаемы, а мифостадиальное запечатление мира восходит в глубины едва ли не изначальные. Такова была великая крестьянская культура, и Есенин все это прекрасно понимал: «Вытирая лицо свое о холст с изображением древа, наш народ немо говорит о том, что он не забыл тайну древних отцов» («Ключи Марии»).
Есенин, до 17 лет проживший в деревне, смог запечатлеть не менее десяти годовых календарно-обрядных циклов – этого было достаточно для уверенной и окончательной инициации в крестьянскую мифостадиальную культуру, которой он будет сознательно и бессознательно служить всю оставшуюся жизнь.
Надо сказать, что крестьянская культура была, в общем-то, самодостаточна. Она прекрасно исполняла собственное предназначение, и литература, как таковая, была ей не нужна. Литература не являлась тем обрядом, который мог бы в чем-то дополнить главную мифостадиальную задачу: сохранение Памяти Вида. (Это задача всех мировых мифосистем.) Понятие «писанное» сакрализировалось лишь в собственном изначальном его значении, как нечто, канонизирующее бытие. Крестьянин, входя в литературу, относился к книге не как к предмету труда, но как к богоданному деянию. (Потому-то у большинства «новокрестьянцев» и названия собственных книг были непроизвольно мифологичны: «Радуница», «Голубень», «Преображение», «Сельский часослов» и т.д. – у Есенина; «Братские песни», «Мирские думы», «Песнослов» – у Клюева; «Песни», «Дубравна» – у Клычкова, и т.д.)
Книга – знак, книга – обряд, книга – весть...
Без всего этого невозможно до конца понять и личный Апокалипсис Есенина, и то, почему судьба поэтического гения и судьба Родины на историческом переломе слились на мифологическом уровне так нераздельно, что это без натяжки можно обозначить двумя условными параллелями:
Россия: Родное – Преображенное – Поруганное – Смертное.
Есенин: «Радуница» – «Инония» – «Москва кабацкая» – «Черный человек».
Вехи весьма упрощенные, приблизительные, но совпадение разительное. И тайна может быть выявлена только на равном мифоэпическом уровне, без погружений в бытовые частности краткой и мучительной жизни поэта, которыми так переполнены и самые свежие исследования, – всегда имея в виду, что поэт – это прежде всего его Слово, а у Есенина еще и Слово-миф о Родине:

И мыслил и читал я
По библии ветров,
И пас со мной Исайя
Моих златых коров.
«О пашни, пашни, пашни...», 1918 г.

Родное

Есенин счастливо начинался там, где Сущее открывалось и озвучивалось в полной гармонии Мира и Слова, в глубинной русской среде народа-мифоносителя, издавна и глубоко освоившего руками и душой пространство обитания. Воспитанный не отцом-матерью, а волею судьбы – предпоколением, дедом-бабкой, он избежал в детстве избыточного «обмирщевания», как говорили, восприняв неразрушенное древнее мировосчувствование через духовные книги деда-старообрядца, песни бабки, причеты и речитативы часто гостивших у них монахов, калик перехожих, богомазов.
«Часто собирались у нас дома слепцы, странствующие по селам, пели духовные стихи о прекрасном рае, о Лазаре, о Миколе и о женихе, светлом госте из града неведомого». (Автобиография, 1924 г.)
Уже невозможно сейчас воссоздать, что мог слышать Есенин, посвящаясь в «русскость», но, судя по его стихам, это посвящение было и всецельным, и всеполным:

Льется пламя в бездну зренья,
В сердце радость детских снов,
Я поверил от рожденья
В богородицын покров.
«Чую радуницу божью...», 1914 г.

Здесь совершенно замечательно то, что Есениным выделен главный мифостадиальный абсолют – Богоматерь с животворным Покровом. Этот образ, отсеянный строгим национальным отбором из привнесенных символов христианского Пантеона, в свою очередь параллелен древнейшим символам Омелфы (из северорусской традиции) и Матерь-Сва (центральной) – вечным дарительницам жизни, прикрывающим землю водоносным покровом (кстати, и ранее христианство на Руси было Успенско-Покровным):

Снеги, белые снеги –
Покров моей родины.
«Сельский часослов», 1918 г.

Покров в народной мифологической традиции предопределяет и пространство Николы, равно в той степени, в какой праздники, одноименные этим символам, следуют друг за другом. Кстати, Есенин-поэт, и это характерно, начинается именно с цикла, посвященного Миколе:

В шапке облачного скола,
В лапоточках, словно тень,
Ходит милостник Микола
Мимо сел и деревень.
«Микола», 1913–1914 гг.

Здесь чрезвычайно точно обозначен мифостадиальный статус Николы-зимнего, его облачная сущность, затененность его мифопространства, что говорит о незапутанном, уверенном понимании Есениным народных символов.
Покров – защита, прикрытие жизни, а под ним – обязательный образ Родины, как долгого пути, дороги:

Там в полях за синей гущей лога,
В зелени озер,
Пролегла песчаная дорога
До сибирских гор.
«В том краю, где желтая крапива…», 1915 г.

Но Русь, кроме того, что это вековечная дорога под покровом, это еще и тягло-судьба:

Черная, потом пропахшая выть,
Как мне тебя не ласкать, не любить.
«Черная, потом пропахшая выть...», 1914 г.

Выть=доля=участь=судьба=тягло (а мифостадиально еще и житие, от – вить, повивать, т.е. благословлять на жизнь, пеленать; запеленутый, упелен-Апполон и т.д.). Дорога же – это Черные Грязи Прародины, Теплое Пятно человечества (Шахматов), земная утроба доброго бессолнечного Кисько («Влесова книга»), Комонезем – полоса нынешних черноземов – след мамонтовой фауны. Кроме того – это и мифостадиальный рай, древний золотой век человечества под облачным Покровом запеленутого Светила. Но это и рай воочию:

Гляну в поле, гляну в небо –
И в полях и в небе рай.
Снова тонет в копнах хлеба
Незапаханный мой край.
«Гляну в поле, гляну в небо...», 1917 г.

Как раз такие патриархальные моменты «пейзанской идиллии» или «мужицкого рая» и останавливали прежде всего внимание исследователей крестьянской культуры. Но грош цена была бы национальному мифостадиалу, являющемуся прежде всего эсхатологическим предупреждением Памяти Вида Человечества, если бы он фиксировался лишь на некой утопической мечте. Последовательность его (по апокрифическим разработкам) проста и сложна одновременно. Сложна прежде всего из-за непривычки доверять народной мифологической памяти. А последовательность такова: Долгое-Темное-Пространство-Прародина, затем два световых предупреждения-благовещения, далее – Новосолнечная катастрофа с Преображением мира, постепенное водоуспокоение, связанное с понятием Успения, и вновь катастрофа с возвращением Долгого-Темного Пространства, т.е. схождение в Ад или Божий суд. Здесь не место расшифровывать реалии, скрытые под образами мифостадиала, единого для всех мировых мифосистем, в т.ч. и для русско-крестьянских традиций. Важно, что эта культура целиком помещала в себе эту Предупреждающую Память Вида, в том числе и обязательную для нее эсхатоличность, заключающуюся в вере в Конец Света, в христианской традиции связанной с явлением Антихриста:

О сторона ковыльной пущи,
Ты сердцу ровностью близка,
Но и в твоей томится гуще
Солончаковая тоска.
«За темной прядью перелесиц...», 1916 г.

И нелепо думать, что эта «солончаковая тоска» – одна из настроенческих прихотей Есенина, – она исходит из самой сущности его постоянного мировосприятия, инициированного изначально в эсхатологическое предчувствие катастрофы:

Чтоб прозвенеть в лазури
Кольцом незримых трат.
«Прощай, родная пуща...», 1916 г.

Или несколько позже:

Клубит и пляшет дым болотный.
Но и в кошме певучей тьмы
Неизреченностью животной
Напоены твои холмы.
«О край дождей и непогоды...», 1917 г.

Все это целиком впитал в себя Есенин, пронес сквозь жизнь, постоянно сознавая, что национальная мифологическая тайна вот-вот исчезнет вместе с мифоносителем – русским крестьянином:
«Единственным расточительным и неряшливым, но все же хранителем этой тайны была полуразбитая отхожим промыслом и заводами деревня. Мы не будем скрывать, что этот мир крестьянской жизни, который мы посещаем разумом сердца через образы, наши глаза застали, увы, вместе с расцветом на одре смерти. Он умирал, как выплеснутая волной на берег земли рыба...
Мы стояли у смертного изголовья этой мистической песни человека» («Ключи Марии»).
Итак, Есенин входил в «верхнюю» культуру, вооруженный неведомой для нее тайной, с мироощущением, которое им, хозяевам своей культуры, поднаторевшим в философии, мистике, теософии, казалось не сложнее песни жалейки в руках лубочного пастушка на лугу.
«Соблазны культуры ничем еще не задели ясной души Рязанского Леля», – бодро говорилось о первой книге поэта «Радуница» в едва ли не первой же рецензии на нее (Бухарева З., приложение к журналу «Нива», 1916 г., № 5).
А ведь и впрямь, что можно с маху разглядеть, к примеру, в этом:
Край родной, поля, как святцы,
Рощи в венчиках иконных...
Я хотел бы затеряться
В зеленях твоих стозвонных.
«Край родной...» (ранний вариант), 1916 г.

Хотя здесь с необычайным чутьем Есенин расслышал общую семантику слов «поля» (от – пал=паленое=открыто-освещенное пространство) и «святцы» – месяцесловное перечисление святых, которые тоже, в принципе, связаны со светом (христианская традиция, в общем-то, почти абсолютно воспроизводит и общемифостадиальную).
Можно было бы поговорить еще и о своеобразном цветовосприятии «новокрестьянцев», и Есенина в особенности, неведомом поэтам «верхней» культуры, где цвет не столько окрашенность, сколько конкретно-вещественное состояние (чему есть совершенно особые мифостадиальные причины). Или об атавистических, очень древних представлениях о сущности речи, слова, говорения. Но это темы уже специальных исследований. Хочется лишь отчеркнуть непростоту «новокрестьянцев», которую, в общем-то, при жизни их никто и не разглядел.
А на пути в литературу их поджидали две опасности, это, собственно, сама литература (литературщина) и псевдонародность, т.е. лубочный театр, в который их помещали охотно и с воодушевлением, в эти опереточные резервации «Скифов» и «Красы». И никто из них, кроме разве чрезвычайно устойчивого С.Клычкова, не миновал этих соблазнов (даже и Есенин писал сонеты), но это все хорошо известно, как и то, что от этих соблазнов они худо-бедно отряхнулись. Страшнее, непонятнее было другое:

О Русь, взмахни крылами,
Поставь иную крепь!
С иными именами
Встает иная степь.
«О Русь, взмахни крылами...», 1917 г.

Как годовой обрядо-календарный круг имитирует тысячелетний – мифостадиальный, так и человеческая жизнь (если она под Богом!) должна соответствовать Божьему закону (улогу – уложению).
Вот это глубинное понимание соответствий, в том числе и апокалиптических, обязанных быть событий, и обрядов, обязанных сопровождать их, – и создало общий эсхатологический окрас поэзии «новокрестьянцев», и Есенина в особенности, усугубленным предчувствием собственных судеб на фоне начавшегося не понятого и не страшного еще великого Преображения.

Преображение

9. И была сеча великая на много месяцев.
Стократно побита Русь и стократно разбита
10. была от Полунощи – до Полудня...
“Влесова книга”, дощечка 6 (реверс)

Предчувствие того, что грядет, уже давно мучило и волновало Есенина и крестьянскую купницу:

Радуйтесь!
Земля предстала
Новой купели!
Догорели
Синие метели
И земля потеряла
Жало.
«Певущий зов», 1917 г.
И еще более конкретно:

Но вдруг огни сверкнули,
Залаял медный груз.
И пал, сраженный пулей,
Младенец Иисус.
«Товарищ», 1917 г.

Удивительно точное мифостадиальное восчувствование происходящего: гибель Иисуса, т.е. Бога-хранителя – тела-Земли, адекватна народной памяти о Солнечной катастрофе, о земле, распятой, т.е. открытой Новосолнцу.
Блок, находившийся в последние годы своей жизни под достаточно заметным влиянием Клюева, поэму «Двенадцать» закончил тем, что «двенадцатиапостольный» разбой возглавил забрезживший образ Христа:

В белом венчике из роз
Впереди Исус Христос.

Но Блок был из другой, флуктуирующей, обломочной мифо-культуры, которая уже «забыла», что мифостадиально – впереди обязательное безумие Бога-трикстера (дурака-убийцы), испепеляющее пиршество Палящей смерти. Кстати, Евангелия сохранили в сакрализированной форме довольно стройную систему Мирового Мифостадиала, которую Клюев, например, знал в совершенстве:

Жильцы гробов, проснитесь!
Близок страшный Суд!
И Ангел-истребитель стоит у порога!
Сборник «Медный кит», 1919 г.

В этом же сборнике в стихотворении «Я надену черную рубаху» Клюев приводит «девичью песенку во ржи»:

Узкая полосынька
Клинышком сошлась, –
Не вовремя косынька
На две расплелась.

Это расплетение надвое нетронутой досель девичьей косы – как раз обряд, мифостадиально копирующий момент распятия Девы-земли при сватании (обряде паления Новосолнца). Удивительна все же по своей выразительности эта древняя знакомая калька пресечения Пространств, адекватная распятию земли на две Дасуни («Влесова книга»), перекрещенным рукам Иакова, благословляющего своих сыновей, «репью» на русских убрусах, и Андреевскому кресту...
Послеоктябрьское время, весьма краткое, впрочем, предвещало вначале какое-то еще не вполне внятно выраженное изменение мира со всеобщими надеждами на лучшее. Всколыхнулось и крестьянское мифосознание:
Я иное узрел пришествие –
Где не пляшет над правдой смерть...
«Инония», 1918 г.

Смерть еще попляшет, и попляшет страшно, и над правдой, и над верой, но то еще неведомо, лишь предчувствие, главное – что-то стронулось, преобразилось. И Есенин сразу замышляет большую поэму «Сотворение мира» – характерное название для мифоосвоения времени. Поэма эта в задуманном виде не состоялась, она распалась на отдельные «малые» поэмы: «Преображение», «Иорданская голубица», «Инония», «Пантократор», «Кобыльи корабли», «Сорокоуст». И характерно здесь то, что Есенин вышел в назначенный самому себе «пророческий» статус, который позволял ему вплотную приблизиться к мифостадиальной сущности происходящего:

Не устрашуся гибели,
Ни копий, ни стрел дождей, –
Так говорит по Библии
Пророк Есенин Сергей.
«Инония», 1918 г.

Эти микропоэмы, которым как-то особенно не повезло в литературоведении (их обозначали как «орнаментальная поэзия», как «заказ революции», как «дерзкое экспериментаторство» и т. д.), чрезвычайно интересны тем, что в них Есенин уже вполне сознательно применяет свое мифологическое мировоззрение как метод.
Все поэмы – совершенно прозрачное поэтическое воспроизведение главного сюжета всех мифологических сводок мира: Явление Новосолнца и Изменение мира. Этот сюжет главенствует и в «Ветхом завете», и в «Псалтыри», и в «Ригведе», и в «Махабхарате», и в русском северном мифологическом своде старин (старина=стар-ень, звезда-пространство), и в промежуточном (христиано-языческом) своде духовных песен, и во «Влесовой книге», и в отдельных песнях-балладах и т.д. и т.п. В принципе, все это так же очевидно и у Есенина:

Свят и мирен твой дар,
Синь и песня в речах,
И горит на плечах
Необъемлемый шар!
5.
Закинь его в небо,
Поставь на столпы!
«Отчарь», 1917 г.

Конечно же, это Оче-Оре, Отчарь, обновленный Чурило, сын отца-Солнца, такой знакомый мифостадиальный пришелец, явленный вдруг при сдвиге пространства (кстати, совершенно реального геоклиматического явления, недаром мифы (Память Вида!) – восставший из чрева ледяной горы-матери, оказавшейся на востоке:

И вывалится чрево
Испепелить бразды –
Но тот, кто мыслит девой,
Взойдет в корабль звезды.
«Октоих», авг. 1917 г.

В поэме «Пришествие» – откровенной вариации евангельской истории Христа – Есенин как бы уточняет и иные (крестьянско-языческие) понимания этого сюжета:

Холмы поют о чуде,
Про рай звенит песок.
О верю, верю – будет
Телиться твой восток.

Да, все в пределах мифостадиальных реалий (коровьи образные параллели – весьма распространены в мифосистемах), потому и:

Облаки лают,
Ревет златозубая высь...
Пою и взываю:
Господи, отелись!
«Преображение», 1917 г.

Этот шокировавший когда-то образ, в общем-то, вполне невинен, если рассматривать его опять через мифологическую проекцию: безумный пожар Новосолнца, так живописно запечатленный, например, в некоторых псалмах, породил и страстную молитву-плач о перевоплощении зла – в добро, в дождь – отел:
За тучи тянется моя рука,
Бурию шумит песнь.
Небесного молока
Даждь нам днесь.
«Преображение», 1917 г.

Образ небесной коровы, у Есенина – «Телица-Русь», особенно отчетливо представлен в египетской и ведической мифологиях и – во «Влесовой книге». Любопытны все же истоки есенинских знаний – они обширны и безупречны в последовательности стадий:

О, веруй, небо вспенится,
Как лай сверкнет волна.
Над рощею ощенится
Златым щенком луна.

Это тоже обязательная стадия водного успокоения Жара Новосолнца, которая точнее и полнее отражена в поэме «Иорданская голубица»:

Буду тебе я молиться,
Славить твою Иордань...
Вот она, вот голубица,
Севшая ветру на длань.
«Иорданская голубица», 1918 г.

Но в течение периода успокоения Новосолнца наступает и постмифостадиальное переосмысливание того, старого досолнечного состояния. Потому-то и во всех верованиях так двойственно воспоминание о прошлом: это или утроба сырой тьмы, или успокоительный рай Божий:

Проклинаю я дыханье Китежа
И все лощины его дорог.
Я хочу, чтоб на бездонном вытяже
Мы воздвигли себе чертог.
«Инония», янв. 1918 г.

Китеж – это Авало-Китеш-Вара (др. инд.) или т.н. «Поки-тешь-град», т.е. древнее покинутое состояние (Кисько «Влесовой книги», Кичка некоторых волжских преданий (Сарынь-на-Кичку – возглас сакрально-предупреждающий о Новосолнце, явившемся над Кичкой), Хутынь, Катынь некоторых локальных славянских поверий и т.д. Кстати, поэма «Инония» (от Ино – ень, т.е. Иное Пространство, но не «Чудесный гость», как трактуется порой) – вновь «прокручивает» общий стадиал Новосолнца, где вначале происходит обязательный сдвиг Пространства:

До Египта раскорячу ноги,
Раскую с вас подковы мук...
В оба полюса снежнорогии
Вопьюся клещами рук.
«Инония», 1918 г.

Как уже говорилось, вначале, как обязательная стадия, подвижка Земли, пространства. В мифах оно «обеспечивалось» дремлющими и пробуждающимися хтоническими силами (подземными): Посейдон (греч.), бык-Бату (др. егип.), Бутман (сев.-русск.), Боровлень («Влесова книга») и т.д., вплоть до Би-Фэна (китайск.). После сдвига Пространства в провале Мать-горы на Востоке показывается голова Новосолнца:

И в провал, степенный бездною,
Чтобы мир весь слышал тот треск,
Я главу свою власозвездную
Просуну, как солнечный блеск.
«Инония», 1918 г.

Кстати, вот как писал в «Ключах Марии» сам Есенин о хтонических мифосимволах русских поверий: «Гонители св. духа-мистицизма забыли, что в народе есть уже тайна о семи небесах, они осмеяли трех китов, на которых держится, по народному представлению, земля, а того не поняли, что этим сказано то, что земля плывет, что ночь – это время, когда киты спускаются за пищей в глубину морскую, что день есть время продолжения пути по морю». Совершенно гениальное предупреждение «гонителям»!
В поэме «Пантократор» затихающая стихия мифостадиального Преображения, олицетворенная «красным конем» Новосолнца-новобытия, обращается в страстное пожелание:

Сойди, явись нам, красный конь!
Хвостом к земле ты прицепись,
С зари отчалься гривой.
За эти тучи, эту высь
Скачи к стране счастливой.
«Пантократор», февраль 1919 г.

Но счастливой страны не будет. Мифостадиал, безупречно срабатывавший в тысячелетиях, не сработал в начинающейся российской действительности. И уже прозву

Нео макри монастырь ефрема новоявленного. Святой Ефрем - Преподобномученик Ефрем Неа-Макрийский

sumpterst — Tue, 12 Aug 2014 17:10:11 GMT

$CUT$

ПРЕПОДОБНОМУЧЕНИК ЕФРЕМ НЕА-МАКРИЙСКИЙ

Даты памяти: 16 января / 3 января; 18 мая / 5 мая (новый стиль / старый стиль)

Житие святого преподобномученика Ефрема Неа-Макрийский

(Из книги монахини Нектарии (Мак Лиз) - Евлогите)

На побережья Аттики, чуть к северу от порта Рафина, стоит деревня Неа Макри. За ней возвышается гора Амомон, у подножия которой расположен монастырь Благовещения, больше известный православным грекам просто как “монастырь святого Ефрема”. До недавнего времени о святом Ефреме ничего не знали не только на светском Западе, но и на православном Востоке, и лишь в последние тридцать лет преподобномученик Ефрем Неа-Макрийский стал для греков одним из самых любимых святых, поклониться которому съезжаются люди со всей страны.

В 1950 году греческая монахиня, сестра Макрина, чувствуя, что Господь хочет, чтобы она занялась восстановлением монастыря Благовещения, разрушенного пиратами в XV столетии, испросила разрешения епископа и принялась за работу. Чувствовала, что это место — святое. Она трудилась здесь ежедневно, расчищая завалы, и в молитвах просила Бога, чтобы Он открыл ей, кем были и как жили здесь иноки прошлых времен.

Как-то утром сестра Макрина работала на монастырском дворе, и вдруг в голову ей пришла настойчивая мысль: “Копай землю на этом месте и найдешь то, что ищешь”. Прошло еще немного времени, и снова та же мысль посетила ее. Она обратилась к молодому работнику, пришедшему в монастырь кое-что починить, но ей почему-то неудобным показалось объяснять ему истинную цель поисков, и она попросила его копать на том месте якобы с намерением отыскать древний монастырский колодец. Он отказался, возразив, что воду можно скорее найти не здесь, а в других местах, и в течение нескольких часов безрезультатно копал в разных местах, там, где считал нужным. В конце дня он вернулся туда, где просила копать сестра Макрина.

Очень скоро они откопали очаг, три маленьких оконца и полуразрушенную стену, — признаки того, что здесь когда-то была монашеская келья. Расчищая камни, работник действовал так энергично, что ей приходилось просить его не спешить. Он не слушался, пока она не сказала: “Возможно, здесь кто-то похоронен, и ты рискуешь ударить лопатой по его останкам. Умоляю тебя быть осторожнее”. Он взглянул на нее с удивлением и сказал: “Ты правда считаешь, что мы найдем здесь чьи-то останки?” Сестра Макрина вспоминает:

Я была почти уверена, я почти видела этого инока своим внутренним взором. Мы продолжали благословенный труд и вот, на глубине ста семидесяти сантиметров, увидели главу этого человека Божия. Когда ее полностью откопали, нас окружило тончайшее благоухание. Работник был бледен, он даже не мог говорить. Я попросила его оставить меня одну, и он удалился. Я приложилась к мощам Святого с великим почтением и всем существом почувствовала, что ему пришлось претерпеть страдания. Меня наполняла святая радость, будто я обрела небесное сокровище.

Я почему-то заранее знала, что он монах. Осторожно счистив песок, увидела хорошо сохранившуюся кайму его рясы. Чистая ткань была искусно подшита по-старинному, нитками больше миллиметра толщиной. Земля вокруг его рук и ног была твердой, и на ней сохранились отпечатки... Я попыталась счистить землю с его пальцев, но они оказались столь хрупкими, что начали крошиться. Пошел дождь, могилка быстро намокла, и я решила оставить мощи лежать под дождем. Дождь струился мягкими серебряными капельками, очищая могилу и тело Святого.

Вечером, читая всенощную службу, совершенно одна в этом святом месте, я вдруг услышала звук шагов. Кто-то шел со двора, где была могилка, к храму. Я уже знала, что это он, тот неведомый Святой. Его шаги эхом отдавались у меня в ушах, я была страшно напугана. Кровь бросилась мне в голову, я застыла, даже не в состоянии обернуться. Внезапно сзади раздался спокойный голос: “Сколько же ты собираешься держать меня там, снаружи?” Я обернулась и увидела его. Высокий, темноволосый, глаза круглые, с тяжелыми веками. Черная курчавая борода полностью закрывала шею. В левой руке он держал какой-то светильник, правой благословлял меня.

При этих его словах мой страх мгновенно исчез, сменившись необыкновенной радостью, будто я встретилась с давним хорошим знакомым. Я сказала: “Прости меня, завтра на рассвете я позабочусь о твоих святых мощах”. Он растворился в воздухе, а я продолжила чтение вечерней службы....

Утром я с благоговением счистила с мощей землю, обмыла их и, положив их в храме, зажгла рядом негасимую лампаду. В ту ночь мне приснилось, что этот инок пришел опять. Он стоял возле храма, держа в руках большую, искусно сделанную серебряную икону. Рядом с иконой был подсвечник, и я зажгла восковую свечу. Потом он произнес: “Большое тебе спасибо. Я — Ефрем”.

В течение следующих нескольких лет св. Ефрем открыл историю своего мученичества Макрине и другим людям, являясь им в видениях и снах.

Он родился 14 сентября 1384 года, в раннем детстве потерял отца. Мать его была благочестивой женщиной. Она одна вырастила Ефрема и его шестерых братьев и сестер. В возрасте четырнадцати лет святой Ефрем ушел в монастырь Благовещения Пресвятой Богородицы и двадцать семь лет прожил там в молитве и воздержании. В монастыре он принял сан священника и стал хранителем монастыря. Неизвестно, были ли в обители еще иноки, или же он жил один.

В день его рождения, в сентябре 1425 года, в праздник Воздвижения Креста Господня, его взяли в плен пираты-мусульмане. Они подвергли святого мучениям, принуждая отречься от Христа. Он отказался, и они истязали его восемь месяцев, давая ранам на его теле немного зажить и затем снова мучая его. 5 мая 1426 года его привели во двор монастыря и подвесили вниз головой на дереве. Это дерево сохранилось и по сей день. Ему вбили гвозди в руки и ноги, а тело пронзили раскаленным докрасна острым железным прутом.

Так предал дух Господу этот святой преподобномученик, а через пятьсот лет люди узнали о его страданиях и обнаружили его мощи. Господь прославил его за перенесенные им страдания и благословил его даром чудотворения. Он стал известным врачом душ и телес, и сейчас тому имеются сотни письменных свидетельств, накопившиеся со дня обретения его мощей.

С 1950 года мать Макрина (она теперь игумения) трудится над восстановлением монастыря. Она и сестры проводят службы по монастырскому чину и заботятся о сотнях паломников, ежедневно приезжающих помолиться в храме у мощей Святого.

За монастырем растет лес с древними соснами и дубами. Среди этих деревьев стоит небольшая каменная часовня святого апостола Иоанна Богослова, а вокруг нее располагается монастырское кладбище. Эта часовня была построена еще до святого Ефрема, и сам Святой любил прогуливаться здесь. Когда вечером садится солнце, деревья светятся теплым, золотым светом, озаряя весь лес удивительным сиянием.

Чудеса Святого Ефрема

Приводим лишь некоторые из сотен рассказов о чудесах по предстательству святого Ефрема, записанных сестрами обители.

Шведский узник

Мое имя — Т.М., я живу в Швеции, хоть и являюсь греком по происхождению. Двенадцать лет назад меня обвинили в преступлении, которого я не совершал, и приговорили к трем годам тюрьмы. Заперли в темной камере, где я в течение пяти месяцев ожидал рассмотрения моей апелляции, назначенного на пятницу, 18 декабря 1981 года.

В четверг внезапно проснулся в три часа ночи, вздрогнул и, даже не успев сообразить, что уже не сплю, вскочил на ноги. Передо мной стоял человек и улыбался мне. Он был босой, в белой одежде, высокий и худой, с густой бородой и непокрытой головой, глаза у него были голубого цвета, ясные и добрые.

Я спросил по-шведски: “Кто ты?” Он снова улыбнулся и ответил по-гречески: “Завтра в суде тебя освободят”. Я повторил: “Кто ты? Откуда ты это знаешь?” Он снова сказал с улыбкой: “Завтра ты будешь на свободе”. Я в изумлении обернулся посмотреть, открыта ли дверь. Дверь была заперта. Повернулся обратно и взглянул на посетителя. И тут произошло нечто, чего я не забуду до конца своих дней: фигура этого человека поднялась в верхний угол камеры и там растворилась. Я был убежден, что стал свидетелем чуда, которое совершил Христос. Перекрестился и уснул.

На следующее утро меня повели в суд. Я провел там несколько часов и, вот, наконец, судья встал и произнес: “Вы свободны”. Я опустился на колени, перекрестился и вышел из здания суда. Позвонил родителям сообщить, что меня освободили. К моему удивлению, они уже об этом знали. “Как? Как вы узнали?” — воскликнул я. Они ответили, что им сообщила моя сестра, молившаяся накануне преподобномученику Ефрему в Неа-Макри.

Я позвонил сестре. Она рассказала, как отправилась в четверг вечером в монастырь святого Ефрема помолиться за меня; там она ощутила в молитве, что святой Ефрем услышал ее, и меня освободят. Тогда она позвонила родителям и рассказала об этом, о событии, которое должно было произойти лишь на следующий день! Это все было тем более удивительно, что дата рассмотрения апелляции не была известна никому из них.

Несколько дней спустя сестра прислала мне по почте иконку святого Ефрема и книгу о нем. Я тотчас узнал на иконе своего таинственного гостя. Поехал в Грецию и сразу же отправился в монастырь поблагодарить Святого за милость, которую Господь послал мне через него.

Т.М. CarussellV, 2131 Hagersten, Stockholm, Sweden.

Свидетельство греческой монахини сестры М.

Я очень сильно болела, и однажды ночью меня мучили сильнейшие боли в почках и печени, так как у меня в них было воспаление. В постели лежать не могла, поэтому всю ночь просидела в кресле. Около четырех часов утра — не помню, спала я или просто была в оцепенении от боли — увидела, что нахожусь в церкви святого Иоанна Предтечи во время всенощной. Вдруг ко мне подошел высокий худой монах с бледным лицом и черной бородой. Сестра, стоявшая рядом, спросила, кто этот монах. “Это отец Григорий,” — ответила я, но монах мягко коснулся моего плеча и произнес: “Чадо, я не Григорий, я — Ефрем. Посмотри на меня. Ты забыла меня?”

Сердце у меня забилось, я чувствовала неописуемую радость. Наклонилась и поцеловала ему руку, а он благословил меня. Подняв голову, увидела, что он очень высокого роста. Глядя на то, как он улыбается, я ощущала, насколько наш мир исполнен Божественного света. Мне хотелось поговорить с ним, но он исчез из вида, будто растворился в облаке. Очнувшись, я чувствовала себя здоровой и сильной.

В другой раз, когда я была больна воспалением легких, отец Ефрем опять посетил меня, и я его не узнала. Он был высокий, тонкий, бледный, с черными волосами. Он вошел ко мне в келью и сказал: “Позволь мне присесть ненадолго; я за целый день так устал, трудился, навещал пациентов, которые меня звали. Вот и к тебе пришел посмотреть, как у тебя дела”. “Ох, отче, я совсем ослабела, и так болит, что не вздохнешь”. Он ответил: “Да, я все знаю. Потерпи и не бойся. Христос победит”.

...Страдая от своей болезни, я решилась спросить у посетителя: “Почему тебя мучили?” — “За Христа, — ответил он. — Требовали, чтобы я отрекся от Христа и продолжали мучить, потому что я отказывался. Смотри, — добавил он и отодвинул рясу, показывая огромную рану. В ней до самой спины были видны внутренности, по краям была черная сгоревшая кровь. — Любовь ко Христу придала мне мужества в страданиях, и Христос победил. Потому, повторяю, никогда ничего не бойся. За Христа стоит пострадать”.

Все еще не осознавая до конца, что это — святой Ефрем, я сказала: “Отче, Вам, должно быть, ужасно больно, вам нужно обратиться к моим докторам, господину и госпоже Харалабулос. Они уважают и любят иноков. Вы должны пойти к ним, Отче, они могут вас вылечить”. Он улыбнулся и ответил: “Чадо, я страдал в прошлом. Теперь я уже не страдаю. Как сказал уже, любовь ко Христу сделала меня победителем. А теперь мне пора, я приду в другой день”. Я поцеловала ему руку. Он благословил меня и ушел.

Через несколько дней он вернулся: “Я пришел проведать тебя”. “Мне все еще плохо, — сказала я, — но в Вашем присутствии мне очень легко, на душе покой, и я хочу покинуть этот мир, у меня нет больше сил”. Он ответил серьезно: “Чадо, еще не время тебе уходить. У нас еще здесь есть дела. Не бойся. Раз я просил тебя терпеть, то всегда буду защищать тебя”.

Из его слов у меня создалось впечатление, будто он врач, и я спросила, не может ли он позаботиться о других болящих сестрах. Он ответил: “У меня есть достаточно лекарств, чтобы всех их исцелить, но им нужно еще пострадать ради Христовой любви. Эта борьба — самое лучшее, что есть. Ее стоит вести. Как еще они докажут свою любовь к Богу и Господу Иисусу?”

Я ответила: “Как Вы скажете, Отче”. Внезапно я поняла, что откуда-то его знаю, и спросила: “Отче, простите меня, я не уверена, но мне кажется, я Вас уже раньше видела”. Он сказал: “Разве ты не помнишь, как я приходил к тебе в больнице Игнатеон? Мы там впервые встретились”. — “А где Вы сейчас живете?” — Спросила я. — “Мой дом в Неа Макри,” — сказал он. “А как Вас зовут?” — “Ефрем,” — наконец открыл свое имя посетитель.

И все же я еще не осознавала, что это святой Ефрем. “Мне уже пора идти, чадо,” — произнес он. — “Мне еще нужно посетить многих больных. Я приду к тебе снова”. Я поцеловала его руку, он благословил меня и вышел.

На следующий день он пришел опять, в то же время: “Чадо, ты все еще очень слаба, и если так пойдет дело, я боюсь, ты не выдержишь. Ты должна попросить доктора Дионисиса давать тебе бульшую дозу того лекарства, которое ты принимаешь”. Меня это в тот момент удивило, и я спросила: “Вы знакомы с доктором Дионисисом?”. Он ответил: “Да, я его знаю довольно хорошо, но он меня не знает. Тебе следует попросить его придти ко мне домой, и там он сможет встретиться со мной. И я хотел бы, чтобы и ты, как только поправишься, пришла в мой дом и помогла сестрам очистить территорию; это и тебе, и им принесет много счастья”.

Он благословил меня. Когда я целовала ему руку, он добавил: “Я сюда больше не вернусь; теперь твоя очередь посетить меня”.

Однако, к моему удивлению, он через несколько дней вернулся: “Вот, я опять пришел. Боюсь, что если я тебе не помогу, с тобой будет беда”. Он достал из кармана какое-то лекарство и дал мне его со словами: “Даю тебе это, потому что ты очень слаба. Ты выздоровеешь”. В руке у него был крест. Он благословил меня, я поцеловала его руку. Он ушел, а я вскоре полностью поправилась, так, что почти и не вспоминала о болезни.

Моя дочь Мария

Однажды утром, в воскресенье, я сидела на веранде и читала книжку о чудесах святого Ефрема. Я была очень взволнована, поскольку без молитвенного предстательства этого Святого наша двухлетняя дочь, Мария, не появилась бы на свет.

Закончив чтение, положила книгу на стол и пошла в дом будить мужа. Сказала ему: “Просыпайся. Мы едем на экскурсию на гору Парнас”. Он ответил: “Ты с ума сошла. Уже восемь утра, а день жаркий. Раньше полудня мы туда не доедем”. Я рассердилась: “Это не отговорка, ребенку нужен свежий воздух, и воскресенье — единственный день, когда ты можешь доставить ей эту радость”.

В этот момент кто-то ласково шепнул мне на ухо: “Не пугайся, чадо, это Ефрем. Пойдем со мной наружу, где ты только что сидела”. Я чувствовала себя теперь очень спокойно и вышла на веранду. Ощущала его присутствие, но не видела его. “Присаживайся, святый Отче,” — произнесла я вслух, словно обращаясь к человеку, которого вижу перед собой. Я сожалела, что у нас нет для него золотого стула. Тут взгляд мой упал на нашу вышитую скатерть, и я постелила ее для него на стул. Он сказал: “Не беспокойся, чадо. Я пришел помочь тебе. Ты расстроена, я знаю, но имей терпение”. И тут я увидела его. Мне показалось, что он уходит, и я стала умолять его остаться: “Скажи мне, это правда ты?” — “Я Ефрем, чадо. Раскрой книгу на том месте, где закончила читать, и ты в этом убедишься”.

Я открыла книжку на четырнадцатой странице и прочла несколько строк, но не поняла, что он имел в виду. Он сказал: “Прочти снова”. Я опять прочла те же строки и на этот раз поняла, что он хотел сказать. Меня это растрогало. Святой Ефрем благодарил меня за небольшое пожертвование, которое я, как и многие другие, передала в его монастырь. Оно было маленьким, но бесценным в его глазах. Я сразу вспомнила о двух лептах бедной вдовы из Евангелия.

Святой снова прошептал мне на ухо: “Я помогаю теперь тебе, как ты помогла мне”. Я не могла говорить, заплакала.... “Твоему ребенку по воскресеньям нужно ходить на Божественную литургию, а не на гору дышать свежим воздухом”. После этого он исчез.

Меня потрясли его слова. Я пошла в комнату мужа, разбудила его и попросила отвести Марию причаститься. Он тотчас согласился, и я разбудила дочку. Стала быстро ее одевать, но не могла найти одну из ее туфелек. Тут я опять заплакала и сказала: “Святой Божий, если ты и правда был здесь, помоги мне, чтобы Мария не опоздала к Святому Причастию”. Уверена, что именно после этой молитвы мне пришло в голову поискать у задней стенки шкафа, иначе бы не стала там смотреть. Туфелька нашлась, и Мария ушла с отцом в храм.

Я все еще не могла поверить в то, что увидела и услышала. Плача, я просила Святого простить мои грехи; за всю жизнь никто мне так не помогал, как он. Мне стало стыдно самой себя. И тогда он прошептал опять: “Христос пришел за разбойником, слепцом, блудницей и прокаженным, чтобы научить всех, что он может исцелить слепоту души, проказу развращенного ума... порочность. Он может воскресить душу человека, как воскресил Лазаря, который уже был мертв”. После этого святой Ефрем замолчал.

Словно перерезали ниточку

Однажды ночью, пытаясь заснуть, я вдруг ощутила ужасную боль в шее и позвоночнике. Я пошла в соседнюю комнату, попросить мужа о помощи. Он сквозь сон пробормотал: “Сходи к врачу”.

Я вернулась к себе в комнату и выключила свет. Подумала о святом Ефреме, но решила его не беспокоить. Потом внезапно почувствовала, что он стоит у моей кровати. Я сказала: “Святый Отче, пожалуйста, исцели меня”. Он понял, что я сказала, но начал лечить меня не от физической, а от душевной боли: “Что с тобой, чадо? Почему ты плачешь? Перестань плакать и слушай меня. Ту любовь, которую ты ищешь, имеет только Господь. Он дает ее всем Своим созданиям, которые любят Его и которых Он тоже любит. Я пришел возвестить тебе любовь Божию. Когда имеешь эту любовь, не нужно ничего бояться. Божия любовь может спасти и защитить тебя от несчастий и болезней. Она может хранить тебя, как стена, которую не сломает ни один человек. Будь бдительна до самого последнего дня твоей жизни, чтобы не променять Божию любовь на любовь человеческую”. Сказав это, он ушел.

В то же мгновение боль у меня вдруг прекратилась, словно кто-то перерезал невидимую ниточку. Я больше не страдаю и теперь никогда не жалуюсь, если люди оказываются не в состоянии проявить любовь — любовь, которую невозможно сравнить с великой любовью Божией.

Христина Бабукас.

В ожидании ребенка

Июнь 1983 года. Одна благочестивая семнадцатилетняя девушка из нашей деревни ждет ребенка. Врач сказал, что она не сможет родить естественным путем, и она теперь в ужасе от сознания того, что роды будут болезненными и закончатся кесаревым сечением.

Она решила навестить в больнице свою родственницу в надежде встретить там какую-нибудь недавно родившую женщину, которая сможет подбодрить ее. Она все время молится святому Ефрему, как мы ее научили: “Святый Отче, помоги мне родить этого ребеночка как можно легче”.

Хотя в этот день ее осматривал врач и не заметил ничего необычного, вечером у будущей матери возникло чувство беспокойства. У нее не было еще признаков приближающихся родов, но ее муж проявлял необычайную настойчивость и убеждал ее в том, что ей пора ехать в роддом. По пути в клинику жена дразнила его, считая, что врачи и медсестры поднимут их на смех из-за этого бессмысленного визита.

В больнице после осмотра медсестра сказала, что она очень скоро родит. Когда пришел врач, перепуганная девушка начала молиться, и через три минуты младенец оказался у доктора в руках, появившись на свет совершенно безболезненно. Доктор потом уверял молодую маму, что ее роды, обещавшие быть необыкновенно трудными, оказались самыми легкими из всех, что ему довелось принять за двадцать пять лет врачебной практики.

Мария, город Каламита, 16 сентября 1983 г.

Неверующая

Однажды ко мне пришел один знакомый и подарил иконку святого по имени Ефрем. Я приняла подарок и вежливо поблагодарила, но в душе решила поскорее избавиться от иконы, поскольку в Бога не верила. А пока поставила ее в столовой, на столе.

Через несколько дней, в полночь, заметила перед иконой Святого бледный красноватый свет. Сначала я испугалась, а потом ощутила какую-то внутреннюю радость. Свет, словно от свечи, сиял всю ночь. На следующий день рассказала об этом чуде соседям. Они все удивились, так как знали, что я неверующая.

Прошло еще несколько дней, но свет больше не появлялся. Я не хотела прикасаться к этой иконе — боялась. Решила отдать ее кому-нибудь, потому что не хотела снова увидеть этот красный свет. В ту ночь мне приснился святой Ефрем. Он был высокий, вид имел суровый. Одет он был в длинную тунику до пят, а вокруг талии у него была повязана веревка с узелками. Особенно же мне запомнились его византийские сандалии. Я, почувствовав свою греховность, не могла смотреть на его лик. Он произнес внушительным голосом: “Этот свет ты больше не увидишь, так как сказала, что не желаешь этого, но знай — ты можешь убрать мою икону, но сам я всегда буду здесь”.

Благодаря святому Ефрему теперь я верю в Бога.

Екатерина Калогератос, Неос Космос, Афины.

Экзамен по химии

Мое имя — Елена Вулгаракис. Я подала документы для поступления в университет и сдала общий вступительный экзамен в июне 1985 года. Я не была так уж сильна в точных науках и хотя и старалась много заниматься, физику сдала посредственно. В тот день мне предстояло сдавать экзамен по химии. Помню, это был четверг. Я очень нервничала. К полудню экзамен почти закончился, но я не была уверена, что написала все правильно, и горячо молила Бога о помощи.

Потом, словно прислушиваясь к тихому голосу, говорившему мне на ухо, я стерла все, что успела написать. Рядом со мной будто кто-то стоял, диктуя правильные ответы.

Придя домой, узнала, что во время экзамена одна наша родственница позвонила в монастырь и попросила настоятельницу Макрину помолиться обо мне святому Ефрему. Вот он и стоял возле меня на экзамене, помогая отвечать правильно. Он это сделал по своей великой любви к людям.

Я очень благодарна Святому, ведь с его помощью дала верные ответы на 90% вопросов на экзамене по химии.

Елена Вулгаракис, Некея, Афины.

“Следи за своим домом”

Мне приснилось, что я нахожусь в храме святого Ефрема и вижу посреди храма его раку. Святой при моем появлении встал и сказал: “Следи за своим домом”. Он еще что-то говорил, но я не запомнила. Я все просила его простить меня, а потом поцеловала его руку, и он меня благословил. Потом я словно бы увидела горящий предохранитель и услышала, как одна из моих подруг кричит: “Деметра, почему ты не слушаешь Святого? Пожалуйста, почини электричество, а то оно убьет тебя”.

Проснулась и подумала: “Это чудо. Святой предупреждает меня”.

Утром вызвала электрика. Оказалось, что проводка должна была вот-вот загореться!

Святой Ефрем еще не раз помогал нашей семье. Как-то моей дочери потребовалась операция на глазу. К тому же, у нее на ладонях и ступнях годами не проходила экзема. Я мазала ее святым маслом из лампады у его мощей, и она, слава Богу, поправилась. Я всегда благодарю святого Ефрема за его благодеяния.

Деметра Яннотис, ул. Аргирокастру, 23, Гуди, Афины.

Соблюдение поста

Я никогда не постился, но во время последнего Великого поста, накануне Субботы Акафиста, мне приснился сон: дверь моей комнаты открывается, и передо мной предстает высокий худой монах. Я узнал его: это был святой Ефрем. Он произнес: “Ты теперь будешь поститься каждую среду и пятницу. Ты понимаешь меня?” Он сказал это очень строгим голосом, и я проснулся в испуге.

Я тотчас же пообещал Святому и самому себе, что буду поститься по средам, пятницам и другим дням, в которые Православной Церковью установлен пост.

Слава тебе, преподобномучениче Ефреме!

Евфимий Каравокирис, Соломос, Коринф.

Особые разделы в интернет магазине Русский Паломник:

Источник: idrp.ru

Свадебный русский костюм. Русский народный свадебный костюм. Схемы кроя.

sumpterst — Tue, 12 Aug 2014 16:07:25 GMT

$CUT$

Из собрания Сергиево-Посадского историко-художественного музея-заповедника

Русский народный свадебный костюм

С.В. Горожанина Л.М. Зайцева

Русский Север. Приуралье. Среднее Поволжье

Венчальная рубаха-«целошница»

1890-е гг. Вятская губерния, Яранский уезд, дер. Васькино

Венчальная рубаха («калинка», «долгостанец», «исцеленница») как часть свадебного наряда являлась символом невинности невесты. На Русском Севере был известен «венчальный вороток» — верхняя часть рубахи с пышными, до локтя рукавами или с длинными, суживающимися книзу так называемыми «плакальными» рукавами, достигавшими в длину до 130 см. Широко бытовали также венчальные рубахи с рукавами не длиннее руки. Они могли суживаться к кисти, иметь клинья или быть собранными в сборки под манжеты или обшивки с оборочками по краям.

Венчальная рубаха-«целошница», происходящая из деревни Васькино Яранского уезда, цельнокройная, длиной почти до ступней. Процесс изготовления ткани для свадебной рубахи был более трудоемким, чем тканье обычного холста. Полотнища выполнялись заготовками в размер длины будущей рубахи. Заготовка этой рубахи состояла из узорной каймы в виде полосы орнамента розового цвета из крупной зигзагообразной линии, выполненной в технике закладного ткачества, и окаймляющих ее сдвоенных полосок и белого холста полотняного переплетения9. Для шитья рубахи-«целошницы» понадобилось три с половиной заготовки тонкого домотканого льна. Глубокий овальный вырез горловины создается за счет сильно присобранных под узкую льняную обшивку передних и задних полотнищ и средней части верха рукавов. На середине груди имеется разрез, завязывающийся на шнурок. Рукава, немного суживающиеся книзу, выполнены из одного полотнища ткани и двух клиньев, присобраны у запястьев. Под рукавами вшиты ромбовидные ластовицы.

Законченность рубахе придают легкие оборки из льняной и батистовой ткани, нашитые по краям подола и рукавов.

Схемы кроя

На страницах помещены точные схемы кроя подлинной свадебной одежды конца XIX - начала XX вв. Иногда возможны незначительные расхождения в размерах отдельных деталей, что связано с ручным способом изготовления крестьянской одежды. Ее шили из тканей домашнего или фабричного производства. Как уже говорилось, особенностью изготовления крестьянской одежды был рациональный расход полотна: ткань использовалась практически без отходов. Ширина домотканого полотна составляла от 34 до 45 см. Именно она являлась модулем кроя одежды. При изготовлении из современных тканей с другой шириной полотна могут быть внесены соответствующие поправки. Размеры на схемах указаны в сантиметрах без прибавок на швы. Термин «основа» означает направление долевых нитей ткани.

Девичий праздничный костюм

Начало XX в. Вятская губерния, Вятский уезд

Основным русским женским народным

свадебным костюмом XIX — начала

XX в. для всего Севера, Приуралья

и Поволжья был комплекс одежды

с сарафаном.

Девушек брачного возраста особенно

наряжали не только в праздники,

но и в будни. Крестьянская молодежь

знакомилась и встречалась

на посиделках, «игрищах». Во многих

местах России зимой и летом вплоть

до начала XX в. устраивались

своеобразные смотрины невест,

сопровождавшиеся часто народными

гуляниями.

В отдельных местах Вятской губернии

девятое воскресенье после Пасхи было

известно как «девичий праздник».

В этот день нарумяненные девушки

на выданье прогуливались по улицам

в своих лучших нарядах в надежде

привлечь к себе внимание женихов, а женихи и их матери высматривали будущих невест, придирчиво оценивая по одежде достаток их семей, чтобы затем послать к ним сватов.

Девичий костюм Вятского уезда состоит из рубахи, сарафана, передника, вязаного пояса, нижних юбок.

Основу костюма составляет длинная рубаха, являющаяся архаичным видом как женской, так и мужской одежды.

По конструкции русские рубахи разделялись на цельные, изготавливавшиеся из цельных полотнищ ткани, и составные, которые шили из двух частей. Как правило, верхняя и нижняя части выполнялись из разной ткани. Верх — из тонкого льняного холста, ситца, миткаля; низ — из грубого льняного или конопляного холста.

Вятская рубаха составная, прямого покроя. Ее верх — «воротуха» — изготовлен из тонкой отбеленной льняной ткани шириной 35 см.

Передняя и задняя части сшиты из полутора прямых полотнищ, соединенных вверху рукавами. Крой рукава особый, древний, получивший название «по-топорному»7. Рукав состоит из одного скошенного к запястью полотнища, имеющего в верхней части прямоугольный выступ, и одного клиновидного куска ткани меньшей длины с разрезом для вшивания ромбовидной вставки-ластовицы. Она расширяет нагрудную часть и позволяет руке свободно двигаться. Верхние края передних и задних полотнищ и рукавов присборены под неширокую обшивку, образуя округлый вырез горловины с разрезом посередине груди, застегивающимся на металлический литой крючок со шляпкой.

Нижняя часть рубахи — «станина» сшита из трех прямых и одного скошенного полотнища из льняных нитей более грубой выделки.

Интересно отметить, что рубаха сшита на руках тонким бельевым швом, который на лицевой стороне изделия по линиям кроя имеет пунктирную пробежку из поблескивающих льняных нитей.

Сарафан-«московец» прямого, или круглого, кроя сшит из семи прямых полотнищ с лифом. Переднее полотнище собрано в защипы под кумачовую обшивку, а боковые и задние — в частые сборки под лиф. Он представляет собой широкую центральную прямоугольную полосу с верхним фигурным краем и двумя боковыми клиновидными вставками; с изнанки продублирован серым холстом. Узкие лямки, обшитые хлопчатобумажной тканью, крепятся на груди и середине спины. К краям переднего полотнища пришиты длинные узкие завязки, поддерживающие грудь. По подолу проходят две полосы-нашивки из ярко-синей хлопчатобумажной ткани. Полотнища сарафана сотканы из льняных и покупных хлопчатобумажных нитей в технике полотняного переплетения «с перебором». (Перебор — прием в ткачестве, создающий на ткани невысокий рельефный узор из столбиков. Он образован толстыми нитями утка, проходящими над хлопчатобумажными нитями основы, скомпонованными в группы по четыре.) Ткани, при изготовлении которых использовались не только нити домашнего производства, но и покупные хлопчатобумажные, называли достальными. Из такого полотна шили праздничные скатерти, полотенца, одежду. Ткань сарафана отличается подчеркнутой декоративностью. По оранжевому фону расположены неширокие поперечные полосы, расцвеченные красными, белыми, синими нитями.

Этот вид сарафана известен в Вятской губернии с конца XIX в. Наибольшее распространение он получил в Вятском уезде, где бытовал до 30-х годов XX в. Его появление связано с интенсивным развитием отхожих промыслов и, как следствие, с проникновением в деревню элементов городской культуры.

Рубаха с сарафаном могла дополняться нарядным передником-фартуком, подвязывавшимся по талии. Это поздний вариант кроя передника, бытовавший в крестьянской среде. Он сшит из двух полотнищ, присборенных под неширокую обшивку, к краям которых крепятся завязки. К подолу пришита неширокая оборка из клетчатой красно-желтой пестряди. Ткань соткана из белых, красных и желтых льняных нитей в сложной технике многоремизного ткачества с узором из поперечных полос, заполненных геометрическими фигурами.

На талии обязательно завязывался длинный неширокий вязанный на спицах или тканый пояс с кистями.

Под сарафан было принято надевать по несколько юбок, которые зрительно увеличивали полноту девушки, а также служили ей нижним бельем.

Юбки шили из «портянины» — домотканого гладкоокрашенного полотна или яркой многоцветной пестряди, а также из шерсти домашней работы. Их изготавливали из нескольких прямых полотнищ, собранных под обшивку: спереди — в небольшие защипы, с боков и сзади — в густые сборки. Подолы юбок, видневшиеся из-под сарафанов, завершали праздничный наряд.

Схемы кроя

Источник: www.liveinternet.ru

Иконы григория журавлева. Свет журавлёвских икон

sumpterst — Tue, 12 Aug 2014 15:59:41 GMT

$CUT$

Икона Спасителя. Григорий Журавлёв Исполнилось 150 лет со дня рождения замечательного иконописца Григория Журавлёва – безрукого и безногого художника из села Утевка Самарской губернии.

Его имя стало широко известно в России и за границей после того, как в 1963 году в Югославии историк живописи Здравко Кайманович, проводя учёт памятников культуры Сербской Православной Церкви, обнаружил в селе Пурачин икону, на которой было написано по-русски: «Сия икона писана в Самарской губернии, Бузулукского уезда, Утевской волости того же села зубами крестьянина Григория Журавлёва, безруким и безногим, 1885 года, 2 июля». Госархив позднее подтвердил эти сведения.

Родился Григорий Журавлёв в 1858 году калекой. «Бог призрел на раба Своего» — такое суждение высказали жители Утевки. Но поначалу не так думали в семье Журавлёвых. По воспоминаниям, мать Григория плакала и хотела от великого горя наложить на себя руки, вместе с собой умертвив и младенца, но дед — Пётр Васильевич Трайкин этому воспрепятствовал, «доказав вредность замысла своей дочери». Он сказал, что Гришу будет растить сам.

Ребёнок-калека вызывал не столько жалость, сколько удивление: ползая по двору, брал в зубы прутик и подолгу рисовал на песке людей, дома, животных. Когда Гриша подрос, дед стал возить его в школу. Зимой на салазках, а летом на тележке. После смерти Петра Васильевича школу пришлось оставить, но с умным ребёнком на дому занимался учитель земской школы.

Как-то летом сельская ребятня отправилась с мальцом-калекой на речку. Все пошли купаться, а Гришу оставили на бугре. Тут-то на него и спикировал орёл, да необычный — двуглавый. На глазах у растерявшейся детворы птица подняла тело-обрубок в небо. Пронзительный детский крик, видимо, испугал орла, — он выпустил добычу. «Никак, Ангелы подстелили соломку», — рассудили в селе, когда подняли с земли Гришу невредимым.

В 1885 году газета «Самарские губернские ведомости» писала: «Журавлёв задумал во что бы то ни стало выучиться писать масляными красками «настоящие образа». И вот в 15 лет он, никуда доселе не выезжавший из родного села, прибыл в губернский город и обратился к проживающему здесь живописцу Травкину с просьбой показать ему, как пишутся образа. Тот ласково принял необычного ученика, оставил на несколько дней в своей квартире и познакомил с первыми приёмами живописи. Этого для Журавлёва было достаточно. Закупив в Самаре красок, кистей и прочего, он вернулся в родную Утевку и, заказав себе стол с особыми приспособлениями, принялся учиться живописи».

Григорий Журавлёв с братом Через пять лет юный иконописец решил подарить несколько икон высокопоставленным лицам Самары. На его «живые» иконы обратили внимание — стали поступать заказы. А вскоре Губернское земское собрание, приняв во внимание бедственное положение семьи Журавлёвых, назначило ему ежегодную пенсию в 60 рублей.

В работе Григорию помогала вся семья. Брат Афанасий мастерил деревянные заготовки для икон, готовил краски, бабушка подбирала кисти, а отец доставлял иконы в Самару. Позднее у Журавлёва появились ученики — Михаил Хмелёв и Василий Попов.

Григорий любил учиться, много читал, благо в доме была большая библиотека. Уже взрослым он вместе с братом Афанасием экстерном с отличием закончил Самарскую мужскую гимназию. Самостоятельно изучил черчение, анатомию. В 1884 году Журавлёв обратился к Самарскому губернатору, всегда принимавшему участие в жизни калеки-живописца, с просьбой представить написанную икону Святителя Николая Чудотворца Цесаревичу Николаю, будущему Императору. В личном архиве генерал-губернатора А. Д. Свербеева сохранилось письмо, адресованное Журавлёвым Цесаревичу: «… Ваше Императорское Высочество, покорнейше и усердно… желаю поднести Вам икону Святителя и Чудотворца Николая, которую я написал ртом, а не руками, по той причине, что от своей природы не имею силы движения в руках и ногах своих. Написал сию икону по вразумлению Всемогущего Бога, который допустил меня на свет Божий. И даровал мне дар. Потом открылось движение моего рта, которым я управляю своё мастерство по повелению Божию».

Цесаревич икону милостиво принял. Вскоре Император Александр III пригласил Журавлёва во дворец. Здесь крестьянин-живописец написал портрет семьи Романовых. Бытует легенда, что на обратном пути Григорий помимо своей воли попал в бродячий цирк на колёсах. Полгода возили его по России — показывали публике как диковинку. С большим трудом удалось вернуться на родину.

Богородичная икона работы Г. Журавлёва Царь тогда же назначил ему пожизненную ежемесячную пенсию в 25 золотых рублей, а Самарскому губернатору велено было «выдать Журавлёву иноходца с летним и зимним выездом».

По сохранившимся воспоминаниям жителей Утевки, Григорий был весёлого нрава, любил шутить. Чтобы позабавить детей, брал в зубы пастушеский кнут, размахивал и хлопал им с оглушительным свистом.

Утевская каменная церковь в честь Святой Троицы строилась по чертежам и под непосредственным руководством Григория Журавлёва. По его эскизам были написаны все фрески.

Для храма Журавлёв писал не только иконы, но и огромные фрески, — рассказывает настоятель храма священник Анатолий Копач. — Когда он расписывал церковь, особенно купол, кожаные ремни впивались в его тело, выщербливались зубы, опухали губы. Это был подвиг…

На куполе изображены Святая Троица и семь Архангелов. На фресках — апостолы Иоанн Богослов и Андрей Первозванный, митрополиты Московские Петр и Алексий. Совсем недавно стал проявляться лик святого Симеона Верхотурского.

В храме великолепная акустика, в стены строителями были встроены специальные горшки. Освящена церковь в 1892 году. При ней была школа и небольшая библиотека.

В 1934 году власти начали разрушать колокольню. Разожгли костры под деревянными опорами. Иконы со стен срывали баграми. Наиболее ценные отправили в Самару, остальные под покровом ночи привезли на колхозную пасеку — для изготовления пчелиных ульев. Но пчеловод Дмитрий Лобачёв тайно раздал иконы жителям села. Взамен ему принесли необходимое количество досок.

К разрушению самого храма власти приступали не один раз. Но неожиданные обстоятельства вынуждали богоборцев то и дело откладывать задуманное. Так Промыслом Божиим церковь сохранилась до наших дней.

Вернули её верующим в 1989 году. Через два года храм освятили. Администрация Нефтегорского района выделила 100 тысяч рублей на строительство разрушенной колокольни. Из Воронежа привезли восемь колоколов. На самом большом из них в честь утевского художника сделана надпись «Григорий».

Свв. равноап. Кирилл и Мефодий. «Сия икона писана зубами в Самарской губернии Бузулукского уезда Утевской волости того же села крестьянином Григорием Журавлевым безруким и безногим 1885 год 2 сентября» В Троицком храме находится много святынь: частица камня Гроба Господня, частица камня от Гроба Божией Матери, частицы мощей Вифлеемских младенцев-мучеников, Оптинских старцев, преподобного Серафима Саровского…

В 2006 году в церкви поставили новый резной иконостас. Теплится в храме неугасимая лампада…

А нерукотворные образа Журавлёва нашлись почти в каждой утевской избе и в соседних сёлах. Дешёвую икону купить крестьянам было по силам, поэтому художник писал для них образа на дереве и без позолоты. Но после поездки в Санкт-Петербург, когда в семье появился достаток, он всё чаще пишет образа на золоте и собственноручно подписывает на тыльной стороне: «Сию икону писал зубами крестьянин Григорий Журавлёв села Утевка Самарской губернии, безрукий и безногий».

В память о чудесном спасении Императорской семьи при крушении поезда от бомбы террористов в октябре 1888 года самарские дворяне заказали Григорию Журавлёву икону для поднесения Александру III, о чём свидетельствуют документы, хранящиеся в Госархиве Самарской области.

Образ покровителя Самары святителя Алексия, митрополита Московского, Самарский губернатор А. Д. Свербеев также поручил написать Журавлёву.

…В последние годы местные жители вернули в храм иконы письма Журавлёва «Господь Саваоф», «Жены-Мироносицы», «Спаситель Благословляющий», «Царь Давид», «Крещение Господне», «Воскресение Христово». Из Казахстана привезли икону «Святые Кирилл и Мефодий». Из Москвы пришло сообщение, что образ Журавлёва «Святой Лев — папа римский» находится в церковно-историческом кабинете Троице-Сергиевой лавры вместе с работами Виктора Васнецова, Василия Сурикова и Михаила Нестерова. Ещё одну журавлёвскую икону недавно обнаружили на Урале.

Самарская епархия совместно с властями губернии многое делает для возрождения памяти об удивительном иконописце. В епархиальном церковно-историческом музее и в Самарском областном историко-краеведческом музее имени П. В. Алабина уже несколько лет экспонируются его нерукотворные образа…

— Слава Богу, что в наше время восстанавливается историческая справедливость и воздаётся должное таким талантам, как живописец Григорий Журавлёв, — сказал архиепископ Самарский и Сызранский Сергий. — Рождённый с недугом, но имея глубокую веру и силу духа, он творил во имя Бога и для людей. Его иконы несут Божественный свет, помогают людям.

Умер Григорий Журавлёв в 1916 году. По благословению правящего архиерея его похоронили в ограде сельского храма.

Земляки живописца — доктор технических наук Александр Малиновский и учитель-краевед Кузьма Данилов собрали большой исторический материал о художнике-самородке. В тех школах Самарской области, где преподаются «Основы Православной культуры», учителя рассказывают детям и об иконописце-крестьянине Григории Журавлёве.

Настенная живопись в храме, роспись купола, выполненные безруким художником Григорием Журавлёвым, требуют безотлагательной реставрации. Но у храма нет средств. Настоятель прихода протоиерей Анатолий Копач надеется, что найдутся доброхоты, которые помогут сохранить национальное достояние России.

Адрес: 446 251, Самарская область, Нефтегорский район, село Утевка. Храм Святой Троицы.
Священнику Копачу Анатолию Павловичу.
Олег Иванович ИВАНОВ

Реквизиты храма в честь Святой
Троицы села Утевка:
ИНН 6 377 003 165
КПП 637 701 001
Православный приход церкви
«Во имя Святой Троицы»
В Нефтегорском отд. ОСБ РФ № 7 914
р/с 40 703 810 454 070 101 042
Поволжский банк СБ РФ г. Самара
БИК 043 601 607
к/с 30 101 810 200 000 000 607

Олег Бедула

12 / 09 / 2008

Источник: www.pravoslavie.ru

Омовение усопших. Обряд погребения усопших в Исламе. Кончина и приготовление к погребению

sumpterst — Tue, 12 Aug 2014 11:00:51 GMT

$CUT$

Обряд погребения усопших в Исламе. Кончина и приготовление к погребению

Аллах Всевышний сказал в Коране, что «и одному человеку Мы не давали вечной жизни». («Аль-Анбия»,34). «Каждая душа вкусит смерть». («Аль-Анбия»,35). «Но Аллах не отсрочит ни одной душе, коль скоро наступит определенный для нее (души) срок. Аллах знает о ваших деяниях и воздаст вам за них» («Аль-Мунафикун»,11). Над мусульманином, уже находящимся при смерти, совершаются особые обряды.

Погребальные обряды сложны, осуществляются под руководством духовных лиц и сопровождаются особыми погребальными молитвами. Строгое соблюдение погребальных обрядов — долг каждого мусульманина.

Прежде всего, умирающего (будь-то мужчина или женщина, взрослый или ребенок) необходимо положить на спину таким образом, чтобы ступни его ног были обращены в сторону Мекки. Если это невозможно, то следует положить его на правый или левый бок лицом к Мекке. Умирающему, так, чтобы он слышал, читают молитву «Калимат-шахадат» (Ла илаха илла-ллаху, Мухаммадун-Расулу-ллахи). «Нет бога кроме Аллаха, Мухаммад Посланник Аллаха».

Муаз бну Джабаль приводит такой хадис: Сказал Пророк, что тот, у кого последним словом будут слова «Калимат-шахадат», обязательно попадет в Рай. Согласно хадису, желательно читать умирающему суру «Ясин». Последний долг перед умирающим дать ему глоток холодной воды, которая облегчит его жажду. Но желательно давать по каплям священную воду Зам-Зам или сок граната. Возле умирающего не принято вести слишком громкий разговор или плакать.

После смерти мусульманина, над ним совершается следующий обряд: подвязывают подбородок, закрывают глаза, выпрямляют руки и ноги, накрывают лицо. На живот покойного кладут тяжелый предмет (во избежание вздутия). В отдельных случаях производят «махрам-суви» — обмывание загрязненных частей тела. Затем делают гусуль.

ОМОВЕНИЕ (ТАХАРАТ) И ОБМЫВАНИЕ (ГУСУЛЬ)

Над умершими совершается обряд омовения водой. Если мусульманин был облачен в ихрам (одежда поломника) и умер во время паломничества, не успев обойти вокруг Каабы, то его омывают и обмывают чистой водой без примеси кедрового порошка и камфоры. Как правило, умершего омывают и обмывают три раза: водой, содержащей кедровый порошок; водой, смешанной с камфорой; чистой водой.

Порядок омовения

Покойника кладут на жесткое ложе таким образом, чтобы его лицо было обращено к Каабе. Такое ложе всегда имеется при мечети и на кладбище. Окуривают помещение благовониями. Накрывают половые органы материей. Гассал (омывающий) три раза моет руки, надевает защитные перчатки, затем, надавливая на грудь умершего, проводит ладонями вниз по животу, чтобы вышло содержимое кишечника, затем обмывает половые органы. При этом запрещается смотреть на половые органы покойного. Гассал меняет перчатки, смачивает их и протирает покойному рот, чистит нос, моет лицо. Затем он моет обе руки по локти, начиная с правой. Такой порядок омовения одинаков как для женщин, так и для мужчин.

Обмывание

Лицо покойного и его руки по локоть моются три раза. Смачиваются голова, уши и шея. Моются ноги по щиколотку. Голову и бороду моют с мылом, желательно теплой водой, содержащей кедровый порошок (гулькаир). Кладут покойного на левый бок и моют правый бок. Порядок мытья: льют воду, протирают тело, затем снова льют воду. На материю, прикрывающую половые органы, только льется вода. Эти места не протираются. Все это проделывается три раза. То же самое проделывают, положив покойного на правый бок. Затем снова, положив на левый бок, омывают водой три раза. Запрещено класть грудью вниз, чтобы вымыть спину. Слегка приподняв за спину, поливают на спину. Положив покойного, проводят ладонями вниз по груди, надавливая, чтобы вышли остатки испражнения. Производится общее обмывание всего тела. Если после этого произойдет выход испражнений, то обмывание уже не производится (только очищают место). Обязательно обмывать покойного один раз. Свыше трех раз — считается излишним. Мокрое тело покойного вытирается полотенцем, лоб, ноздри, руки, ноги покойника смазываются благовониями (Миски-анбар, Зам-Зам, Кофур и т.д.).

В омовении и обмывании участвуют не менее 4-х человек. Гассалом и его помощником, поливающим тело водой, может быть близкий родственник. Остальные помогают поворачивать и поддерживать тело покойного в процессе обмывания. Мужчины не обмывают женщин, а женщины не обмывают мужчин. Разрешается обмывать маленьких детей противоположного пола. Жена может обмывать тело своего мужа. В случае, если умерший — мужчина, а среди окружающих есть только женщины (и наоборот), то производится только таяммум. Гассал не должен говорить о физических недостатках и изъянах покойного. Обмывание может производиться как безвозмездно, так и за определенную оплату. Могильщику и носильщикам также может быть оплачена их работа.

САВАН (КАФАН)

Шариат запрещает хоронить умершего в одежде. Требуется окутывать покойного в саван. Кафан изготавливается из белого полотна или ситца и состоит:
Для мужчин (из трех частей):

1. Лифофа — ткань (любого вида и хорошего сорта) покрывающая покойного с головы до ног (по 40 см ткани с обеих сторон, чтобы после окутывания тела можно было завязать саван с обеих сторон);
2. Изор — кусок ткани для окутывания нижней части тела;
3. Камис — рубаха до колен обыкновенной, но сшитой так, чтобы были прикрыты половые органы мужчины.
Для женщин (из пяти частей):
1. Лифофа— также как для мужчин;
2. Изор — кусок ткани для окутывания нижней части тела;
3. Камис — рубахи, не имеющей воротника, с вырезом для головы, открывается на оба плеча; 4. Химор — платок для покрывания головы и волос женщины, длиной 2 м, шириной 60 см;
5. Хирка — куска ткани для покрывания груди, длиной 1.5 м, шириной 60 см.

Для умерших младенцев или новорожденных достаточно только лифофы. Для мальчиков, не достигших 8 или 9 лет, допускается окутывание в саван, как это принято для взрослого или младенца. Желательно, чтобы саван готовили для умершего мужа – жена, для умершей жены – муж, родственники или дети покойного. Если же у последнего никого нет, похороны осуществляют соседи.

Ат-Табари передал такой хадис: «Пророк сказал, что сосед достоин, если заболеет, чтобы ты лечил его, если умрет — похоронил, если обеднеет — дал взаймы, если испытывает нужду — защитил его, если придет к нему добро - поздравил его, если беда — утешил его. Не возвышай свое строение над его строением, поддерживай свой костер от его, не раздражай его запахом твоего котла, кроме как черпая ему из него». (Джами-уль-Фаваид, 1464).

Мусульманина может хоронить община. Покрывается тканью все тело. Это обязательное условие, если умерший был несостоятельным человеком, то покрыть его тело тремя кусками ткани является сунной. Если умерший был состоятельным человеком и не оставил после себя долгов, то его тело обязательно покрывают тремя кусками ткани. Материя должна соответствовать материальному достатку того, кого хоронят – в знак уважения к нему. Тело умершего можно покрывать использованной тканью, но лучше, если ткань новая. Запрещается покрывать тело мужчины шелком.

ОКУТЫВАНИЕ (КАФАНЛАШ)

Перед окутыванием борода, волосы не стригутся, не расчесываются, ногти рук и ног не стригутся, золотые коронки не удаляются. Удаление волос, подстригание ногтей производится при жизни. Порядок окутывания для мужчин: перед окутыванием на ложе расстилается лифофа. Ее посыпают благоуханными травами, ароматизируют благовониями вроде розового масла. Поверх лифофы расстилают изор. Затем кладут покойного, одетого в камис. Руки укладывают вдоль тела. Покойного ароматизируют благовониями. Читают молитвы и прощаются с ним. Изором окутывают тело, сначала левую сторону, затем — правую. Лифофу также заворачивают, начиная с левой стороны, затем завязывают узлы у головы, у пояса и у ног. Эти узлы развязываются при опускании тела в могилу.

Порядок окутывания женщин идентичен мужскому, однако разница в том, что перед надеванием камиса, груди покойной закрываются хиркой — материей, покрывающей грудь от подмышек до живота. Надевается камис и волосы опускаются на него. Лицо покрывается платком — химором, подложенным под голову. Различие только в этом.

24.02.2011

Источник: funeralportal.ru

Омовение усопшего. Информаци

sumpterst — Tue, 12 Aug 2014 09:33:05 GMT

$CUT$

Старообрядчество
Старообрядчество и похоронные традиции

Издавна повелось, что приготовления к своей смерти старообрядцы совершают заранее. В прежние времени верующие даже гроб (домовину) изготавливали сами, вырубая его из цельного куска дерева разных пород (за исключением осины). Но уже в 20-м веке гроб стали делать из досок, правда, без использования железных гвоздей. Перед опусканием в могилу он обвязывался ветками черемухи или лыком. Готовилась и погребальная одежда, носившая название «смертно» или «сряд». Причем шили ее только из льняных или сатиновых тканей, а швы никогда не подрубались. Изготавливалась и подушка, укладываемая под голову усопшего. Наволочка для нее размером 20х30 см шилась из атласной ткани и набивалась листьями чабреца, прежде именовавшимся «богородской травой», или листьями березы.

Прошло время, кое-какие традиции были утрачены и многое в ритуале похорон изменилось. Так, например, ранее на могилу было принято возлагать венки только из веток можжевельника. Потом стали изготавливать венок на похороны, вплетая живые цветы в основу из можжевельника. Впоследствии можжевельник заменили еловыми ветками. И в настоящее время купить венок на могилу из можжевельника уже не представляется возможным – продаются только венки из еловых ветвей, в которые вплетены живые или искусственно изготовленные («неживые») цветы. Траурная флористика использовалась нашими предками уже в незапамятные времена, когда возложить цветы на могилу означало отметить определенные качества усопшего, проявленные им на своем жизненном пути.

Например, его мученичество, проявленное при жизни, отмечалось с помощью возложения на могилу красных роз, а фиалки или лилии долженствовали подчеркнуть факт наличия у усопшего чистых помыслов. Можжевельник выбирался для того, чтобы уверить всех в том, что вечная память об усопшем навсегда останется в сердцах близких людей. Вообще-то, с давних времен цветы на похороны используются с целью символизировать переход усопшего в иной мир и, тем самым, в другую жизнь. Да и предметы, применяемые в ритуале похорон (ленты на похоронных венках, подголовные подушки, чистые белые одежды и пр.), несут в себе определенный символический смысл, в том числе и религиозный.

И это верно не только для предметов, но и для похоронных ритуалов. Так, омовение тела усопшего требуется для того, чтобы он смог предстать перед Богом чистым и непорочным. Белые одежды символизируют ожидание родственников, что при грядущем воскресении произойдет обновление тела умершего. Традиция захоронения покойника головой на запад базируется на уверенности верующих в том, что тело Иисуса Христа было захоронено именно так, то есть лицом на восток. Считается, что именно с помощью такого положения тела усопший выражает готовность направляться от запада к востоку, то есть от мира в вечность. На могилу обязательно возлагается небольшой камень (величиной примерно с кулак) для того, чтобы на камне смог присесть и отдохнуть ангел-хранитель.

Материалы размещены на правах рекламы. Редакция сайта не несет ответственности за их содержание.
Теги статьи:

Дата публикации: 2013-01-20 (2242 прочтений)

Остальные материалы раздела Старообрядчество
Некорректный перевод причина русского раскола
Церковный раскол. За и против
Новое превозмогло, но не победило.
Почему люди приходят в старообрядчество.
Старообрядчество и врачевание.

[ Назад | Начало ]

Источник: cddk.ru

Святой преподобный иулиан. Житие преподобного Иулиана

sumpterst — Fri, 08 Aug 2014 07:10:48 GMT

Димитрий, митрополит Ростовский

Жития святых

Память 18 октября

Житие преподобного Иулиана

Преподобный Иулиан родился от незнатных и небогатых родителей. В юности своей он не получил внешнего образования, но приобрел истинное познание Христовой веры не на словах только, но на деле.

Достигнув совершеннолетнего возраста, Иулиан удалился из мира, и поселился в одной пещере, находившейся в Парфянской пустыне [1]. Здесь он старался по возможности обуздать все свои житейские похотения и возвыситься над всем скоропреходящим и тленным, для чего он только однажды в неделю принимал хлеб с солью и водой. Утешением же и духовным питанием для него служили псалмы святого пророка и царя Давида и непрерывное размышление и молитвенная беседа с Богом.

Как светильник, поставленный на вершине горы, не может быть скрыт, так и праведная жизнь святого не могла укрыться от людей. Молва о святом подвижнике скоро достигла до слуха людского, и вскоре к Иулиану собралось много лиц, желающих проводить свою жизнь под руководством и по примеру жизни святого. Испросив позволение у святого отца, они поселились около его пещеры в палатках, сделанных ими, и стали подвизаться под руководством мудрого наставника.

Недолго прожил вместе с пришедшими святой Иулиан. Желая проводить жизнь в полном уединении и молитве, он оставил братию и удалился за 50 верст в глубь пустыни, где и стал проводить вполне уединенную жизнь, и только изредка, ради научения, приходил к оставленной им братии.

Однажды, когда святой, преподав наставление братии, намеревался отправиться в пустыню, его усердно стал просить взять с собою юноша, по имени Астерий, воспитанный в неге, но имевший такое усердие к благочестию, которое превышало еще его силы. Иулиан сначала отговаривал этого юношу от трудного путешествия в пустыню, где при этом даже не было воды, но, убежденный его желанием, склонился на его просьбу и взял его с собою. С радостью последовал за старцем Астерий; по прошествии же трех дней он ослаб и стал изнемогать. Наконец, обессиленный он стал умолять святого старца, чтобы Иулиан сжалился над ним, и облегчил его положение. Святой позволил ему идти назад, но Астерий был настолько обессилен, что не мог уже идти; притом он и не знал, как возвратиться к пещере. Тогда человек Божий, тронутый страданием своего спутника, снисходя к слабости его, преклонив колена, так усердно молился Богу о спасении юноши, что даже оросил землю слезами. Молитва святого была услышана; капли слез его, упавшие на землю, извели из нее водяной источник.

Говоря о высоком достоинстве молитвы Иулиана, нельзя не упомянуть и о кротости его, свидетельством которой был такой случай. Однажды Астерий, вышеупомянутый ученик св. Иулиана, сделавшийся уже сам подвижником и руководителем других и нередко посещавший своего любимого учителя, в знак усердия к

нему, принес на плечах своих в дар ему большой мешок смокв; он нес на себе эту тяжесть в продолжение семи дней пути. Смущенный и огорченный тем, что ради него другой человек так утрудил себя, Иулиан не захотел воспользоваться его трудом и отказался принять приношение. Когда же Астерий стал уверять старца, что не сложит тяжести с своих плеч, пока тот ни согласится принять приношение, тогда преподобный, хотя и тяготился принять пищу, добытую трудом другого, но, увидев искреннее желание услужить ему, принял эту услугу.

– Исполню требование твое, – сказал тогда святой, – только сложи поскорее с себя эту тяжесть.

Во время войны императора Юлиана Отступника с Персами, многие верующие, зная преподобного как верного раба Божия, просили у него молитв о низложении сего врага христиан. Преподобный десять дней молился об освобождении от злого мучителя и, наконец, услышал голос:

– Нечистое и мерзкое животное погибло.

Окончив молитву, преподобный с радостью возвратился к братии. На вопрос их о причине его радости, Иулиан отвечал:

– Братие, настоящее время есть время благодушия и радования: нечестивца не стало; восставший против Господа получил достойное поражение от преследовавшей его руки. Поэтому-то я и радуюсь, видя, что гонимые им церкви торжествуют, и отступник не получил никакой помощи от демонов, которых чтил [2].

Немало трудов положил святой Иулиан для борьбы с распространившеюся в то время арианскою ересью. С этою целью он, любитель безмолвной пустыни, расстался с нею, чтобы не умолчать об истине.

Ариане, для распространения своего лжеучения, распустили в Антиохии молву, что преподобный Иулиан держится догматов, проповедуемых ими. Тогда Акакий и Астерий, ученики святого, побуждаемые благочестивыми мужами Флавианом и Диодором, отправились к Иулиану, чтобы он пришел на помощь к православным, погибающим от обольщения. Пришедши к святому, они рассказали ему, что претерпевают христиане от ариан [3]. Услышав это, старец тотчас отправился в Антиохию. Дошедши к ночи до одного селения, он остановился на отдых в доме одной благочестивой женщины, имевшей семилетнего сына. В то время, когда святой вечерял, сын ее, вышедши незаметно из-за трапезы, упал в колодезь. Благочестивая женщина, узнав об этом, не высказывала никакого смущения и, приказав закрыть колодезь, продолжала служить святому. Так велика была ее вера, что в присутствии молитвенника, известного уже даром чудотворений, не могло произойти несчастья в ее доме. И Господь совершил по вере ее.

Когда, перед вкушением пищи, святой спросил об отроке, хозяйка дома отвечала:

– Какая-то болезнь напала на него и он лежит. Святой стал требовать, чтобы отрок вышел к нему и получил благословение. Тогда хозяйка принуждена была рассказать о случившемся несчастье. Святой тотчас же вышел и, сняв покрышку с колодца, увидел отрока, носимого водою, совершенно здоровым и, подав ему руку, вытащил его из колодца. Когда отрока стали расспрашивать о том, что с ним было, он сказал:

– Ничего дурного я не испытал, так как святой старец носил меня по воде, не допуская утонуть.

Отсюда преподобный отправился в Антиохию и поселился в той пещере, в которой некогда скрывался святой апостол Павел. Большая толпа собралась около пещеры, чтобы получить утешение и благословение от святого, но он, одержимый лютой "огневицею" (горячкой), лежал в забытьи. Наконец, он опомнился, помолился сам о себе, – и тотчас болезнь оставила его. Тогда, вышедши к ожидающим, он смиренно сказал:

– Если вам полезно мое благословение, Бог да подаст вам.

Здесь святой подвижник производил не только телесные, но и духовные врачевания словом своим, и вскоре клеветники были обличены и посрамлены, а приверженцы истины – успокоены и обрадованы.

Однажды встретился ему на пути больной, лежавший при дороге, который, прикоснувшись края его одежды, тотчас встал и пошел за ним, как хромой за Петром и Иоанном (Деян.3:1-11.). Преподобный возвратил болящему не только телесное здоровье, но и утвердил его в православной вере.

Затем он возвратился в свою пустыню и, пребыв там до глубокой старости, мирно отошел ко Господу [4].

В тот же день страдание мученика Марина старца, пострадавшего при Диоклитиане в городе Тарсе.

Источник: lib.eparhia-saratov.ru

Русские подзоры кроме строчевой вышивки. Русские подзоры (кроме строчевой вышивки). Музей Метрополитет

sumpterst — Mon, 04 Aug 2014 19:03:19 GMT

Уважаемый посетитель, Вы зашли на сайт как незарегистрированный пользователь. Мы рекомендуем Вам зарегистрироваться либо зайти на сайт под своим именем.

Тот факт, что тут выложены ссылки на какое-то произведение - не говорит о том, что администрация сайта поддерживает идеи этого произведения, и не говорит о том, что автор или выступающие в этом произведении увидят ваши комментарии к нему. Здесь ценится ваше обоснованное мнение по теме записи, дополнительная информация и конструктивная критика. Кроме того, полезными будут указания на битые или неправильные ссылки, грамматические и орфографические ошибки, неточности в описаниях, датировке и изображениях. Но здесь не принимаются оскорбления, флейм, флуд, спам, тексты в сплошном верхнем регистре или транслите, дублирование сообщений в нескольких постах. По возможности соблюдайте общепринятые нормы приличия, избегайте излишне эмоциональных высказываний.

Если вы являетесь правообладателем произведения, ссылки на которое находятся на нашем сайте, свяжитесь с нами и мы незамедлительно удалим их.

Источник: alternative-view.info